ров, хотя изначально он стоил две с половиной тысячи.
Это заявление произвело на меня должное впечатление, и я с готовностью напялила на себя костюм. Он, пожалуй, мало чем отличался от костюма, сшитого мной по выкройке журнала «Бурда» в одна тысяча девятьсот лохматом году, – того самого, о котором так нелицеприятно отозвался Глеб. Но это был его магазин, значит, он одобрил этот костюм, а значит, его одобрят и другие члены модного сообщества, в которое я намерена влиться. К тому же он был черным, фирма, выпустившая его, вполне уважаемой, и я решила, что от добра добра не ищут.
Тем временем на улице замаячил Остин.
Сердце мое не вынесло «черного» напряжения, и я все-таки купила лиловый тряпочный цветок. В колониальном магазинчике напротив обнаружились сумочка с блестками и большой кусок шелковой материи лилового цвета. У Остина нашлись две тысячи рублей, а в соседнем простеньком обувном – того же цвета молодежные кеды почти без подошвы. Прикрепив цветок, надев кеды и завернувшись в импровизированную шаль, я худо-бедно почувствовала себя человеком. Хотелось еще темные очки в лиловой оправе, но Остин резонно заметил, что на дворе октябрь и темные очки вряд ли придутся в тему. И я согласилась с ним.
Остин пытался было выразить удовлетворение по поводу того, как быстро развиваются наши отношения: мы уже вместе выбираем мне одежду, и он, типа, готов пойти дальше и субсидировать покупку сексуального нижнего белья. Но я пресекла его поползновения призывом немедленно отправиться на вечеринку, на которую мы уже почти опоздали.
Когда я вошла в консульство, то сразу поняла, что выбор в спутники Остина был единственно правильным. Интеллигентный, но не богемный, миловидный, но не яркий, он не затмевал меня в моем лихом прикиде. Тогда как другие мужчины, попивавшие шампанское, представляли собой настоящий цветник. Пожилые и совсем молодые, все они были чрезвычайно выразительны в своем желании отличаться от толпы. Им это удавалось разными средствами. Диковинной формы растительность на лице или, напротив, полное ее отсутствие на голове магнитом притягивали взгляд, так же как разнообразие цвета и фактуры в одежде. Не было ни одного стандартного делового мужского костюма и, упаси бог, ни одного галстука. Зато были шотландские юбки, целых две. На фоне этого великолепия одетые в темные тона и в большинстве изрядно прокуренные дамы выглядели весьма бледно. Одутловатость некоторых лиц, как мужских, так и женских, намекала на пристрастие к кокаину. Но, впрочем, это не более чем мои домыслы. Потому что, кроме известного телеведущего, не имевшего упомянутой одутловатости, всех остальных я видела впервые.
Вышедший поприветствовать гостей, представиться в должности нового вице-консула и представить заявленных в программе писателей Джеймс Кораблев, как я его про себя называла, единственный носил здесь костюм, ибо он единственный был на работе. Кораблева надела красивое, удивительно скроенное по косой черное трикотажное платье. Мне она всегда казалась милой и даже в этом «черном» окружении не сливалась с остальными дамами. Я представила Остина Шериданам. Кораблева его одобрила.
Спустя пятнадцать минут я поняла, что поспешила с выводами и несколько человек мне все-таки знакомы. В толпе я вычленила одноклассницу Бородину. Она переводила для писателей. Высокий Ирвин Уэлш смотрел поверх толпы отрешенным прозрачным зеленоватым глазом и говорил с шотландским акцентом жителя Эдинбурга, который, к удовольствию, я уверена, Бородиной, в лучшую сторону отличается от непереводимого наречия шотландцев из Глазго. Симпатичнейший бритый и кареглазый кокни Дуги Бримсон, похожий на пирата и пишущий о футболе и футбольных фанатах, употреблял ненормативную лексику. А маленькая, с красивыми белокурыми волосами, голубыми глазами и большой грудью сочинительница дамских романов Изабель Вульф выдавала тираду за тирадой на мягком глобише. Это – правильная и понятная всем смесь Южной Англии и Лондона. Похоже было, что писатели устали друг от друга. Но Бородина была на всех одна, и им волей-неволей приходилось держаться рядом.
Пожалуй, только Изабель Вульф в цветастом платье в зеленых тонах и светлых замшевых сапогах являла яркое пятно среди присутствующих женщин. Я заметила, что другие тоже обратили на это внимание и приняли к сведению.
Позже мне попались на глаза одетые, естественно, в черное Одинцова и Сологуб, учившиеся со мной на одном курсе журфака, и Благовещенский, окончивший его на пару лет раньше.
Я разыскала в толпе Кораблеву и спросила ее, какой легенды мне придерживаться по поводу прошлого и настоящего.
– Скажи, что приехала из-за границы и ищешь работу по заказу в каком-нибудь приличном издании. Не надейся, что тебе прямо сегодня что-нибудь обломится. Главное – начать.
Я предупредила Остина, что намерена отчаянно врать знакомым. Он обещал подыгрывать. Взяв его за руку, я решительно направилась к Одинцовой и Сологуб с целью возобновить знакомство. К их чести, обе они немедленно меня узнали и вроде бы даже обрадовались. Обе они, как выяснилось, занимали руководящие посты в глянцевой питерской прессе. Я познакомила их с Остином, расписала его достоинства, и обе мои тощие однокашницы немедленно попросили у него по визитке, намереваясь записаться на прием. Но визиток у Остина с собой не оказалось.
Мы обменялись мнениями по поводу вечеринки, присутствующих, поговорили о погоде, и тут я поняла, что нужно как-то действовать. Я кратко изложила девицам чрезвычайно драматичную и на девяносто процентов вымышленную историю своей жизни. В которой, в частности, говорилось о том, что мне удалось основать в стране Х чрезвычайно успешное агентство по найму уборщиков жилых помещений среди бедных иностранцев. Что в связи с этим я приобрела некоторые средства и, что самое интересное, колоссальные знания. Эти знания были связаны с особенностями правильной, основанной на новых технологиях и жесткой логистике, уборки дорогостоящего жилья, которые неведомы ни новым русским хозяевам, ни новой русской прислуге. Однако проза жизни утомила меня, я продала свой бизнес знакомой чешке и вернулась домой в надежде на новые интересные занятия.
Похоже, я придумала ерунду, потому что никакого энтузиазма по поводу моих знаний девицы не высказали.
– Отличный костюмчик, – сказала Одинцова. – Зря только ты в эту шаль обмоталась, и цветочек – дрянь.
И отошла.
Сологуб же, наоборот, взяла меня под руку и склонилась к моему уху:
– Янушкевич, а у тебя с этим доктором серьезно?
Суки, подумала я, суки драные.
– Ну как тебе сказать. Мне он не особенно нравится. Но бегает за мной как собачка.
– Хочешь сказать, как кобелек. Может, уступишь тогда?
– А ты мне что? – Я решила переть напролом.
– А что тебя интересует?
– Работа.
Сологуб пару минут почесала репу.
– Напиши мне серию заметок, посвященных специфике уборки разных наворотов, типа уход за сауной или бильярдной, или за какими-нибудь коллекциями. Ну, короче, сама придумай и пришли мне план по и-мейлу или сразу пробный материал. Хорошо напишешь – заплачу денег.
– Сологуб, ты замужем?
– В разводе.
– Тогда зачем тебе докторишка, он же бедный?
– За кого ты меня принимаешь? Я сама прекрасно зарабатываю.
– То есть ты его не замуж хочешь?
– Что я, больная? Зачем мне второй раз такое счастье?
– Тогда заметано. Ты печатаешь мою первую заметку – он приходит к тебе на свидание. Но дальше – ты уже сама.
– Отличный костюмчик, – улыбнулась Сологуб. – Только кеды – не в тему.
И она присоединилась к Одинцовой.
Благовещенского, с которым много лет назад у меня чуть не завязался роман, я решила оставить на потом.
И отправилась искать туалет. В коридоре кто-то обнял меня сзади. Это был Остин – моя конвертируемая валюта.
Я не торопилась вырываться, потому что теперь сильно от него зависела. Потребуется вся моя женская хитрость, чтобы дело выгорело, чтобы Остин не обиделся и при этом не форсировал события.
– Остин, ты нетерпелив, как подросток, а у меня, между прочим, холодный северный темперамент. И если ты меня немедленно не выпустишь, то я описаюсь. Кстати, мне что-то нехорошо на желудке, должно быть от шампанского.
– Тебе категорически нельзя шампанского, я думал, что ты знаешь. Маалокс у тебя с собой? Впрочем, его можно будет принять только через час.
Остин погрустнел, так как прекрасно понимал, что желудочные боли не способствуют романтическим играм.
На самом деле я не пила шампанского, но что мне было еще придумать?
– Не расстраивайся. Поезжай домой. Я тоже поеду, только переговорю еще с одним знакомым перцем. – Я имела в виду Благовещенского. – Если хочешь, встретимся на выходных.
Остин заметно обрадовался.
Для укрепления эффекта я обняла его за шею и поднесла свои губы к его губам. Но в миллиметре остановилась, убрала руки и сказала:
– Ну все, иди.
Он качнулся было ко мне, но затормозил и послушно, хотя и неохотно удалился.
Возвращаясь из туалета, я додумывала мысль о том, какой дрянью считал бы меня Остин, если бы знал, как я намерена с ним поступить.
Но то, что я увидела, возвратившись, напрочь отбило у меня всякую мысль об Остине.
Посреди приемного зала обнимались и хлопали друг друга по спине, как давно не видевшиеся друзья, Джеймс и Глеб. Глеб был одет весьма скромно: в голубые джинсы, белую рубашку навыпуск и темно-синий бархатный пиджак. Стоя ко мне спиной, он расцеловал в обе щеки Кораблеву, которая, увидев, что я вошла, принялась жестами звать меня к себе.
Но я оцепенела, как всякий раз при виде Глеба. Глаза всех присутствовавших женщин и некоторых мужчин были прикованы к нему. Да и на кого еще смотреть? Джеймс, тоже красивый мужчина, рядом с ним казался младшим братом или примерным учеником, пресным и положительным.
И только в тот момент, когда, увидев жесты Кораблевой, Глеб обернулся и посмотрел на меня, я обратила внимание на блондинку модельного роста и внешности, висевшую на Глебе с другой стороны. Он улыбнулся, но, оглядев меня с головы до ног, строго нахмурился. Я затрепетала. Сейчас скажет, что кеды – дрянь.