Когда сыновья супругов съехали по отдельным квартирам, Аркадий Павлович отвоевал детскую под оружейную комнату. Детская подходила для этих целей главным образом потому, что выходила окнами на север. Прямые солнечные лучи недопустимы в оружейной. Ни в коем случае нельзя проветривать эту комнату, и особенно летом, потому что, если теплый воздух с улицы ворвется в сухое прохладное помещение оружейной, влага из воздуха мгновенно конденсируется и осядет на металл. Поэтому Аркадий Павлович всегда тщательно следил за температурой и влажностью воздуха. Нельзя брать оружие голыми руками: от влажных пальцев появляется ржавчина. А уж что ладони моментально влажнеют, когда берешь его в руки, это я по собственному опыту знаю. Нельзя входить в оружейную с мокрыми волосами или в мокрой одежде. И конечно, нельзя мыть полы водой. Поэтому в оружейной был настелен ковролин, и я убирала там только самым простым пылесосом. Если, несмотря на все предосторожности, ржавчина все-таки образовывалась, Аркадий Павлович намазывал поврежденное место вазелиновым маслом и ждал несколько дней. Любая ржавчина со временем растворяется в масле. Иногда он позволял помогать ему.
Что касается Галины Кузьминичны, то благодаря обширным знакомствам среди административных чиновников, крепкому партийному прошлому и генеральскому характеру ей удалось пробить для своей заурядной в прошлом новостроечной школы шикарное здание с двумя бассейнами, кинозалом, обширной территорией и прочими благами. На блага эти тучами слетелись состоятельные родители. Но родителей – туча, а мест – мало. Возникла необходимость отсева. Но по какому принципу отсевать? Логично было бы по уровню подготовки и успеваемости детей. Но не тут-то было. Отсев проводился по уровню благосостояния, высоты положения и щедрости родителей. От претендующих на эти блага по территориальному праву Галине Кузьминичне удалось отгородиться заступничеством высокого городского начальства. Поговаривали, что в прежние годы она руководила школой в колонии и воспитала немало уголовных авторитетов, которые и поныне были ей благодарны за то, что учила их уму-разуму.
Короче, я терпела эту паучиху из симпатии к милейшему Аркадию Павловичу. Который, хоть и безусловный подкаблучник, сумел разграничить территорию и не пускал жену в свои владения. Обаятельный человек, отличный собеседник, шутник в старом вкусе, он никогда не смотрел на меня свысока, не давал мне понять, что я прислуга, а, напротив, искренне интересовался моими делами, давал мудрые советы и относился почти как к родственнице.
Галина Кузьминична же, несмотря на то что ей ни разу не удалось найти изъян в моей работе, не упускала случая прочесть мне небольшую лекцию или поделиться ценным жизненным опытом. Женщина, безусловно, одаренная, изъяснялась она лапидарно и цветисто, поэтому я находила иногда даже удовольствие в этих ее поучениях. Например, однажды она пересказывала мне случай из своей «педагогической» практики.
Одна новая и не в меру строгая учительница привела в кабинет директора шестиклассника-обормота, сына или внука особо важных людей. Жалоба учительницы состояла в том, что указанный недоросль в ее присутствии громко и неоднократно употребил слово «жопа». Кузьминична провела воспитательную беседу с безобразником и приказала ему отправляться в класс. Когда они остались вдвоем с учительницей, сказала ей: «Что ты, Марья Михайловна, без нужды икру мечешь? Что же, по-твоему, жопа есть, а слова нет?» С тех пор Марья Михайловна перестала беспокоить директора по пустякам.
Квартира Тумановых была невелика и не отличалась изысканностью убранства или сложностью оборудования. Были они спартанцы, люди советской закалки и, хотя имели средства, расширять жилье не собирались. Их взрослые дети жили отдельно, самостоятельно и комфортабельно. Зарплата моя здесь была невелика, и я легко могла взять себе на пятницу кого-нибудь другого, тем более что от предложений не было отбоя. Однако симпатия к Аркадию Павловичу удерживала меня на этом месте.
Сегодня никого не было дома.
В кухне на столе я нашла деньги и записку. Учительским почерком Галина Кузьминична извещала меня о том, что Аркадий Павлович умер от инфаркта. Я могу убрать в квартире и получить расчет. Ключи оставить на столе, дверь захлопнуть. Внизу стоял P. S. «Кажется, Аркаша что-то тебе завещал. Если серьезное – не лезь, отсужу».
Я зашла в оружейную и мысленно попрощалась с сокровищами Аркадия Павловича. Жаль, что он не великий воин прошлого, тогда его любимое оружие положили бы вместе с ним в могилу.
Убирать мне решительно не хотелось. Я отсчитала от оставленной суммы ту часть, которая полагалась за сегодняшний день, и оставила ее на столе вместе с ключами.
Холод и пустота навалились на меня. Со мной это не впервые. Я тысячу раз запрещала себе привязываться к пожилым мужчинам, но всякий раз повторяла ошибку. Я выросла без отца и в каждом добром дяде искала родственную душу. Но они либо пытались перевести отношения в нежелательное для меня русло, либо умирали. Вот как сейчас.
В машине я никак не могла согреться и решить, куда поехать, кому поплакаться.
В итоге я решила отложить слезы на попозже. А вместо них поехать в агентство и посмотреть себе кого-нибудь на пятницу. Агентство наше располагается на Мойке в здании недостроенного театра. Его хозяйка – известная театральная актриса и жена еще более известного актера, секс-символа семидесятых, – открыла этот бизнес довольно давно, одной из первых в городе. Кормит ли он их семью, мне не известно, но офис-менеджер Ира вполне довольна и исправно получает зарплату.
Трафик был чудовищный, и я прорвалась в центр только к двенадцати часам. Я поделилась с Ирой своей бедой. Она меня не поняла, но я на это и не рассчитывала. Зато она на выбор предложила мне три варианта работы по пятницам. Старуха кошатница – мать богатого сына. Американская семья с пятью детьми. Одинокий бизнесмен, поехавший на чистоте. Что поехавший – это Ира добавила от себя. Уж слишком дотошно он выспрашивал про моющие средства, которыми пользуются наши работники.
– Я ему сказала, что средства у нас самые профессиональные, но если его не устроит, то он может предложить свои собственные. Я послала ему по факсу твой список на всякий случай.
Сражаться с бесконечной кошачьей шерстью или подтирать детские сюрпризы мне, особенно в моем теперешнем настроении, не хотелось. Я решила остановиться на бизнесмене.
Однако добрая Ира вселила в меня сомнения.
– Будь осторожна, может, он маньяк какой.
– Почему?
– Не может нормальный мужчина настолько зависать на чистоте.
– Ну почему, может, у него бывшая жена была неряхой и теперь он хочет за свои деньги получить идеальный порядок. Что в этом странного? Вполне нормально. Какая у него площадь?
– Двести метров: спальня, совмещенная ванная двадцать метров, гардеробная, кабинет с видео– и фотоаппаратурой, но ее трогать не надо, аппаратуру он сам обихаживает, гостевой туалет, гостиная, кухня, еще одна комната, где хранится требующая ухода коллекция обуви, ну и там прихожая, кладовка для пылесоса. Он хотел бы два раза в неделю. Говорю же – маньяк.
– Отделка из какого материала? Если нержавейка – то откажусь.
– Давай я наберу, а ты сама спроси, что хочешь. Здравствуйте. Из агентства «Алиса» вас беспокоят. У нашего работника есть к вам ряд вопросов, можете ответить? Хорошо. Извините. Во сколько нам перезвонить? Спасибо.
И она протянула мне бумажку, на которой было написано: «Гостев Глеб Сергеевич. 999-00-99».
– Позвони после двух. У него переговоры.
– Сколько, ты говоришь, у кошатницы кошек?
– Шесть. – Ира не поняла перехода темы.
– А площадь какая?
– Девяносто.
– Беру. – Я взяла со стола листок с данными старушки и устремилась на выход.
– А бизнесмен? – спросила Ирина.
– Маньяк, – ответила я и поехала смотреть на кошек.
Анна Витальевна всю жизнь прожила на Покровской площади. Только дважды покидала она это место. В 1942-м, когда ее вместе с двумя младшими сестрами вывезли по Дороге жизни на Урал. И в 1977-м, когда дом, в котором она родилась, и в который вернулась в 1945-м к матери в перенаселенную, но дружелюбную коммуналку, поставили на капитальный ремонт. У нее был выбор: получить маленькую, но отдельную однокомнатную квартиру в новостройке вместе с взрослым сыном или переждать год в резервном фонде и вернуться в отремонтированную, но не отдельную прежнюю квартиру. Она выбрала последнее, хотя девять из десяти женщин, оказавшись на ее месте, поступили бы иначе.
От некогда генеральской квартиры на втором этаже трехэтажного дома с потолками пять двадцать и парадной, в которую мог въехать гренадер на коне и в высокой форменной шапке, отрезали половину. Вход в другую половину сделали с черной лестницы во дворе. От прежних, как попало разгороженных в двадцатые годы во время «уплотнения» одиннадцати комнат осталось только четыре. Две смежные из них после ремонта достались Анне Витальевне и ее сыну, в две другие вселили семьи лимитчиков.
Ленинградцев, как и москвичей, не пощадил квартирный вопрос, и следующие пятнадцать лет Анна Витальевна прожила в осадном положении на самой страшной из войн – коммунальной, начавшейся из непримиримой классовой вражды, которую почувствовали новые соседи, едва увидев их с сыном. Предками Анны Витальевны были нормальные петербургские мещане. Откуда, казалось бы, взялась такая ненависть? Тем не менее, что такое карающая рука пролетариата, Анна Витальевна знала не понаслышке. Холодильник и электроплитка в комнате, ночной горшок, по четыре замка на каждой комнатной двери – это лишь материальные приметы того постоянного стресса, в котором находилась бедная женщина.
Однако ее сын Александр Александрович придерживался другого мнения. «Если бы не вечная война с этими сукиными детьми, я бы остался тщедушным скрипачом с перхотью, неустроенной личной жизнью и без гроша в кармане».
Не утратив врожденной интеллигентности, он научился противостоять, отстаивать свои права, не только словом, но и кулаком. Характер его набрал силу, нервы закалились и обрели прочность. В результате он добился больших успехов в бизнесе и в начале де