Другой ученый авторитет сбил всех с толку категорическим заявлением: «Масло должно быть масляным!» И, доказывая это, проговорил два часа. Из чувства человечности его дослушали, но потом год критиковали за склонность к мистификации.
Нашелся и оскорбленный праведник, кто расценил труд Завитухина как личный выпад и устно заклеймил автора как нечто «чудовищно бесстыдное». В открытом же письме он потребовал объяснения, на каком основании пасквилянт очернил образ добродетельного странника Луки и почему горьковский утешитель назван медоточивым обманщиком.
Завитухин ответил молчанием.
Спор закончился признанием того, что спора не было.
Между тем на каких-то никому не ведомых Порфиритовых островах предприимчивые дельцы наладили производство завитухинского бальзама, и он начал экспортироваться на мировой рынок. Зайдя однажды в аптеку, где когда-то работал, Завитухин увидел очередь доведенных до отчаяния, задерганных мужей, которые надеялись обрести семейный мир в кричащей иностранной упаковке. Ну как тут было не обратиться с критикой Бальзамимпорта в союзнерушимовские инстанции! Через некоторое время т. Завитухину сообщили, что его жалобы на Бальзамимпорт пересланы в… Бальзамимпорт. Наконец, и оттуда пришел ответ на имя т. Повитухина, коего упрекали в консерватизме, советуя прочесть книгу «Молчание в золоте. Опыт экономического расчета» (перевод с порфиритового).
А Завитухин тем временем затеял переписку с академиями наук самых просвещенных стран мира, желая установить единство относительно понятий: «пустословие», «краснобайство» и «дефицит нового мышления». На почте удивились, почему абонентно вялого человека вдруг осадили иностранцы. Особенно изумил почтальонов конверт с маркой государства Порфиритовых островов, который начальница почты вскрыла вовсе не оттого, что совалась в чужие дела, а чтобы перевести бумагу Завитухину. В письме говорилось, что своей деятельностью Завитухин размачивает и подрывает основы академизма. Вскоре президент того же государства прислал ему послание, предлагая провести конгресс у него на островах, в столице Ламазидзудзу, с целью валютной подпитки. Завитухин нашел в географическом справочнике снимок города, окруженного кольцом горного хребта, туманно-синим, как задумчивое молчание. Выбор был сделан.
Никогда еще столь представительный конгресс не молчал красноречивей. На сцене под лозунгом «Не издадим ни одного звука» висели жирно перечеркнутые косым крестом изображения говорящих приборов и фотографии штатных ораторов.
Среди делегатов были вынужденные молчальники, приговоренные к молчанию по суду, сидевшие в тюрьме за разглагольствования и даже отбывшие двадцатипятилетние каторжные работы за анекдот. Приехал с покаянием и президент Кортези, который сорвал голос, наговорив полторы тысячи томов по десять килограммов каждый. В основном же съехались убежденные молчальники и люди с плохо пригнанными челюстями. Прихватил Завитухин и новообращенную Антонину.
Газеты по-разному излагали выступления делегатов. Обозреватель еженедельника «Бармены и питейные массы» утверждал, что вступительное молчание Завитухина не что иное, как обращение к прекрасно-хмельной даме из первого ряда, вид которой взбудоражил самого обозревателя. Некоторых шокировало такое толкование, они возразили, что незачем холостяку обращаться к одной женщине, когда столькие горят желанием нарушить его одиночество. Если Завитухину и есть о чем беспокоиться, так только о том, чтобы их ласки не сопровождались междометиями. Зато Антонину листок приветствовал патетически, поскольку от нее исходил запах пивных дрожжей, солода и патоки. Но подобного рода освещение работы конгресса производило на его делегатов впечатление легкомысленной болтовни.
На самом же деле молчание Завитухина говорило о том, что молчание прекрасно. Оно выражало сопротивление, мудрость, прозрение, революционный взгляд на вещи, беззвучную ликвидацию противоречий, даже антагонистических, нежность и долготерпение. Оно звало к языку жестов, одобряло музыку и печатное слово, потому что они закрепляли молчание. И это поняли и поддержали все участники конгресса, хотя серьезная пресса так и не смогла раскрыть полностью смысл завитухинского безмолвия. Завитухина называли проповедником мизантропии, энтропии, тропической лихорадки, сторонником военных конфликтов и держателем кукиша в кармане. И всем до одного журналиста было неясно, почему Завитухин привез с собой женщину с маской оголтелой противницы тишины. После того как Антонину продемонстрировали на конгрессе в качестве обезвреженной говорильной машины, пресса стала бояться за свое будущее.
Вскоре произошел случай, за который журналисты ухватились, как гимнасты за перекладину. У Зои Иовны Кульки, выдвинутой в делегатки Завитухиным, тонкой музыкантши в полукедах, исчез из номера английский рожок. Пропажу обнаружила горничная под Антонининой подушкой. Завитухин, увлеченный составлением резолюции, не замечал ничего: ни пригасшего личика безропотной Кульки, ни того, что в его сестре обозначилась прежняя шкодливость. В дело был замешан Коляскин, также выдвинутый Завитухиным в делегаты, автор популярной монографии «Роль молчания в обаянии женщины». Журналисты проведали, что Коляскин видел, как Антонина взламывала номер и несла под кофтой Кулькин рожок. В полиции Коляскин написал: «Я утаил это, чтобы не опорочить идею нашего эпохального конгресса и чтобы не запятнать чистое имя нашего президента-организатора». Возмущенный Завитухин расценил заявление Коляскина как безнравственное и едва удержался, чтобы в гневе не крикнуть: «Приспособленец!»
В заключительном безмолвии Завитухина история с похищением английского рожка безответной Кульки и показаний Коляскина нашла образное выражение. На протяжении пятидесяти трех секунд вызывающе яростной тишины Завитухин навевал залу мысль о лани с прекрасными глазами из долины Аннобергито и голодном льве. Завитухин закончил молчание вопросом: «Какое право у льва на жизнь лани?»
Вдохновленный этой речью, порфиритовый центр мира присудил Завитухину премию «Пилигрим молчания», учрежденную специально для него, так как существующие награды давались лишь за бесконечные словеса.
Истолковывая заключительное безмолвие Завитухина, газеты писали: «Пока существуют львы, лани находятся в состоянии трагической небезопасности».
Резолюция была краткой, она включала эту формулу, а также мечту Завитухина прибавить к своему бальзаму новую микстуру.
Когда Завитухин сходил с поезда, то с отрадой подумал, что на родине идея молчания начинает прививаться. Его никто не встречал, не поздравлял, не раскрывал над ним зонт… Казалось, он нужен лишь тишине.
С годами безмолвие затянуло его. Он даже не знал, что выведенный им когда-то интеграл теперь носит его имя и что любитель тихоокеанской сельди издал мемуары о том, как познакомился с великим молчальником в очереди.
Завитухин часто вспоминал своего скворца и надумал завести новую птицу. После того как кот Васька не вернулся с мартовского гуляния, Завитухин мог обеспечить питомцу безопасную жизнь. Он дал объявление.
И вот однажды в его квартире, пропахшей химическими опытами, раздался звонок, и под следящим взглядом Антонины почтальон вручил хмурому адресату письмо. Но нет, не любитель птиц откликнулся на завитухинское «Куплю!..».
В конверте лежало приглашение на открытие дискуссионного клуба «Отзвук минувшего времени». Не что иное, как книга «Молчание в золоте», была выбрана для первого обсуждения. Завитухин читал список выступающих и не верил — единственные представители навсегда исчезнувшего ненавистного племени:
Последний приверженец навевания иллюзий!
Мастер, берущий на глотку!
Всеми забытый виртуоз вероломства!
Отставной лидер необязательности!
И тому подобные шпрехшталмейстеры всех уровней вплоть до оборотня и редкостного экземпляра гомоболтунусвульгариса языкобескостного!
Ради такого случая Завитухин готов был произнести лихорадочное приветствие и даже нарушить тишину хлопками. А впрочем… Глаза его не светились счастьем: даже эта минута, а с ней и все долгие годы борьбы не стоили жизни невинного скворца и того золотого времени, когда он слушал милое щебетание.
ИСТОРИЯ МГНОВЕННОГО ЗАМУЖЕСТВА КАРОЛИНЫ БОРТКЕВИЧ И ЕЩЕ ДВЕ ИСТОРИИ
Посвящается
Юрию Осиповичу Домбровскому
1. ШТАМП В ПАСПОРТЕ
Стремительней нашу комнату не проходил никто. Давно и дверь не раскрывалась с таким треском. Однако ни удар двери, ни стук каблуков не разбудил спавшего за столом Вартаховского. Он продолжал почивать даже и тогда, когда из кабинета нашей начальницы Клавдии Петровны вслед за приветствием и поцелуем послышалось надрывно-радостное:
— Поздравьте!
Происходящее за стеной превращалось в сновидение Вартаховского.
Что-то шлепнулось на стол, и Клавдия Петровна ахнула:
— Вот это да-а!
Даже не ахнула, а выдохнула слово за словом, точно отсчитала монеты. Должно быть, ее глаза на секунду остекленели, брови пораженно застыли под челкой. Посетительница счастливо засмеялась, и, желая продлить удовольствие, не спешила отвечать нетерпеливой Клавдии Петровне, и до того истомила ее, что начальница вскричала:
— Да говорите же! Не тяните!
Изнеможенный вздох выражал одновременно и согласие и блаженное воспоминание:
— Самой не верится… Ну не верится до сих пор. Мираж в Сахаре!
В ответ раздалось: «Вы меня изведете!», возможно, что-то другое… Какое значение имеет то или иное слово для людей, одержимых родной речью?! Только непосвященным кажется, что разговор должен иметь смысл. Наоборот, чем меньше смысла, тем сильнее захвачены участники. И вот уже все, что представляется лишним, становится сутью.
Итак, раздалось ли в ответ: «Вы меня изведете!» — или что-то подобное, но мы с Валей представили себе, как коричневые горючие глаза нашей начальницы — цвет их заставлял вспомнить спичечные головки — зажигают взгляд посетительницы, и она решительно говорит:
— Нет! Сначала я покажу вам штамп. В паспорте! Чтобы вы знали!
После звучного листания настает напряженная тишина, и Клавдия Петровна признается чистосердечно:
— Не ожидала!
— Я сама как в угаре. Спасаюсь нитроглицерином!
— Ни в коем случае! Горчичники на предплечья: никаких побочных действий! — На звуках «ч» накаленный голос Клавдии Петровны шипел и вскипал.
— Боюсь, не поможет.
— Печатайте по два. У вас же от счастья!
— От радости, от волнения, от быстроты, от… неизвестно чего!!! — запальчиво подтвердила посетительница и, не зная, что еще сотворить, хлопнула по выключателю настольной лампы.
В сумерках как будто пригас и голос начальницы:
— Ну, Каролина Сергеевна! Такая серьезная, скромница…
— Я же говорю вам: «Мираж!»
Свет снова вспыхнул, а с ним как бы вновь разогрелся голос Клавдии Петровны:
— И все молчком? Втихаря?.. Знаете, как это называется?
— Ка-а-ак?!
— Ладно уж.
— Клавдия Петровна, миленькая, не торопите события! Сейчас все узнаете. Только проверьте, хорошо ли сидите.
— В каком смысле?..
— А в том, что в кресле крепко сидите?
— Да-а, — нетвердо ответила начальница, пасуя перед административной глубиной вопроса.
Мы с Валей озадаченно попружинили на сиденьях. Вартаховский продолжал спать. Он только чуть-чуть изменил позу, когда об пол стукнулась неловко задетая бутылка с клеем. А Каролина Сергеевна ликующе предупредила:
— Сядьте основательней. Какая, однако, теплынь! Я сниму пальто, не против?
Клавдия Петровна так впрессовалась в кресло и замерла, ожидая новости, что не решилась шевельнуть языком. Мы тоже уселись поосновательней, словно предупреждение Каролины относилось и к нам.
— Все произошло в три дня!
— В три дня? — потрясенно аукнулась Клавдия Петровна.
— Припоминаете, на прошлой неделе я погибала от скуки?
— Ну да! Вы еще спрашивали, нет ли билета в театр. А я посоветовала развеяться на катке.
Скорее Клавдия Петровна хотела убедить себя, а не просто согласиться с Каролиной, которая продолжала восстанавливать последовательность событий.
— Вот, вот. Вы ушли, я села за обзор, а к концу дня — приказ: в Ленинград! Я — стремглав домой. Толкаю в портфель туфли, с мечтами о филармонии сажусь в ночной поезд. На мне платье столетней давности, пальто не новей…
— Вполне приличная дубленка, не клевещите, — обиделась Клавдия Петровна за все дубленки нашего издательства.
— Новенькая. А на мой старый салоп без слез нельзя глядеть.
— Ах, новая? А плечо почему-то потерто.
— Вам показалось.
— О, натуральная. Позже померяю. И что же?
Каролина, отбив дробь карандашом, стукнула им по столу и заговорила с быстротой, с какой птицы клюют зерно:
— В таком виде прибываю в Питер, являюсь в институт, а на другое утро уже мечусь по магазинам в поисках свадебного платья. Ничего не нахожу: шьют на тоненьких, бегу опять на работу, всё осведомлены, переживают, я в отчаянье, и тут меня спасает знакомая! О господи! Милая, приятная, славная, но платье-то у нее дома! На такси мчимся к ней. И она прямо на мне порет, подшивает, чуть ли не гладит. В чужом платье, в чужих перчатках — в чужой комбина-а-а-ации! — иду во Дворец бракосочетания.
— Нет, посмотрите на соблазнительницу! Во Дворец! Вы же замужем!
Сама оскорбленная добродетель воззвала голосом Клавдии Петровны. Почему-то в такие минуты даже солнечный день за окном представлялся нам серым, как промокательная бумага. Если Каролина и смутилась, то это выразилось лишь в том, что и ее слова вскипели на «ч»:
— А нам содействовала значительная личность.
— Кто?
— Наклонитесь, только на ушко.
Клавдия Петровна порывисто подалась вперед, даже сдвинула стол.
— У вас та-а-акие знакомства?
— Не у меня.
— Значит, ваш новоиспеченный муж — солидный товарищ?
Барабанная отчетливость прозвучала в ответе Каролины:
— Оклад шестьсот пятьдесят рублей, доктор технических, заслуженный науки.
Ладони Клавдии Петровны, не удержавшись, грянули «браво!», а сама она превратилась в бесконечное «у-у-у-у».
— Отколола?! — спросила Каролина, когда в легких Клавдии Петровны кончился воздух.
— Нич-ч-чего себе! А как реагировал ваш прежний муж?
— Позвонила. Он сказал: «Если ты решила, что будешь счастлива, выходи».
— Он что, закомплексованный?
— Очень хороший парень. — Каролине Сергеевне показалось, что последние слова произнесены недостаточно твердо, она повторила: — Просто великолепный парень.
— Вы собирались переселяться в кооператив? — теперь уже тоном следователя напомнила Клавдия Петровна.
— Да, внесли пай, но ничего не поделаешь…
— Вы записаны на двухкомнатную?
— Трех.
— Гиперболическая женщина! На очереди трехкомнатная квартира!
— Возьмет двухкомнатную. Свое место в кооперативе я отступлю ленинградке, с которой меняюсь. Она, кстати, у себя тоже состоит в кооперативе.
Деловитость Каролины привела Клавдию Петровну в состояние агрессивной доброжелательности:
— Тогда и она могла бы вам переуступить.
— Посмотрим. Я теперь занята обменом. Миллион вариантов, в голове коловращение, от тока и то меньше трясет!
— Ох, не рассказывайте, прошла через это.
— Самый приемлемый вариант во дворе дома, где живет мой теперешний муж.
— Исключительный! — вразумила Клавдия Петровна.
— Наш покровитель дал указание подыскать вариант, и подыскали.
— Господи, у меня в голове все смещается. Что-то я еще хотела спросить? Ах, да! У вашего теперешнего мужа большая площадь?
— Его подобрал такой маклер, прямо ас.
— Мужа? — поторопилась Клавдия Петровна.
— Да нет, обменный вариант. Девяносто квадратных метров.
Кроме картинки с изображением тигра — она висела на стене, — Клавдии Петровне некому было выразить свое недоумение. Каролина укоризненно пояснила:
— Площадь мужа.
— Теперь поня-а-а-атно, почему вы сказали «мираж», да еще в Сахаре!
В ответе Каролины нельзя было не уловить загадочности:
— Подобный мираж может быть и у вас.
— Ну что вы?!
— Берусь организовать. Главное — не бояться импровизации.
— Мне на знакомство нужна хотя бы неделя, — слабо воспротивилась Клавдия Петровна.
— Берусь устроить.
— Как будто в Ленинграде женихи контейнерами.
— Познакомлю с адмиралом, — настаивала Каролина.
— Ну знаете… Динозавры меня никогда не прельщали.
— В каком смысле?
— Исторического возраста.
— Что вы?! Ваших лет. Разве чуть-чуть постарше.
— Шутите? — насторожилась Клавдия Петровна.
— Нет проблем!
— А что… Я ведь могу примчаться. Может, правда, хватит корпеть. Хочется обеспеченности, беззаботности… И кофе в постель… Чем плохо? Представляете, приносит и говорит: «Арабика», дорогая»…
— Естественно. Вы просто не можете вообразить, сколько мужчин стонут от одиночества. И не какие-нибудь, а серьезные, с положением, знакомые моего мужа.
Раздался телефонный звонок. Вартаховский вздрогнул и, не размыкая глаз, машинально снял отводную трубку. «Клавдия Петровна у главного редактора». И не кто иной, а моя соседка по столу Валя мгновенно погасила телефонный голос о рычаг, как тушат сигарету. Разговор в соседней комнате продолжался. Говорила Каролина:
— Немножко таинственно. Чуть-чуть бредово. Гофманиана. Только у Гофмана советник Креспель — или кто там еще? — а здесь почти прекрасный незнакомец. А произошло все в ленинградском институте. Отредактировала им рукопись. Сырую, путаную, бестолковую, насилу довела до ума! Пропасть замечаний по стилю, отдельные несуразности — и, как всегда, горит. Потому-то меня и послали. Спасай! Сидим с автором, спорим, я настаиваю, а в комнате, кроме нас, еще один человек. Кто — не знаю. И вот, представьте, моего автора потянуло курить… А может, он просто устал, бог его знает. В общем, он говорит: не возражаете, если прервемся? Пожалуйста, сама уморилась. Выходит он в коридор, а незнакомец спрашивает: не пишу ли я книги? Я смутилась: согласитесь, вопрос неожиданный. А он: вы поразительно владеете техническим стилем, еще не видел подобного редактора. И что думаете? Тут же предложил мне отредактировать его рукопись. Прямо с места в карьер. Что могло его так покорить? Он ведь не знал, что я окончила физтех.
— Впервые слышу. — Клавдия Петровна закашлялась, договорила чужим шепотом: — Теперь вас вдвойне уважаю. Я знаю одну, которая закончила ваш институт. Сплошь закомплексована. А вы — образчик женственности и тем не менее сильны в математике.
— Не забывайте, математика женского рода. Так вот, он поделился, что собирается баллотироваться в членкоры, что туда сложно проходить, даже имеет значение, женат ты или нет.
— А, все ясно. — И Клавдия Петровна зашелестела бумагами, словно, докопавшись до сути, решила выдать на свою мысль квитанцию.
— Хотите конфетку? — холодно спросила Каролина, не собираясь так просто отдать своего героя. — Дмитрий Борисович, так зовут незнакомца, тем временем подрулил к подъезду. У него лиловая машина…
— Что за машина?! И не видела на наших улицах такого цвета!
— «Виктор»!
— А, французская.
— …и мы покатили, я думала, сразу по делу, но Дмитрий Борисович предложил сначала пообедать. Галантно, с шиком. Шампиньоны в сметане… Знаете, такие под корочкой, это чудо! Коньяк «Коктебель»…
— Машина французская, коньяк тоже! Может быть, ко всему прочему, он и военный атташе Франции?
— Ну что вы! «Коктебель» — наш коньяк, крымский. Но не уступает «Наполеонам» и «Мартелям». — Каролина щелкнула пальцами. — И еще гениальный балык. Ну а семужку я не брала в рот сто лет!..
В нашей комнате было слышно, как Клавдия Петровна проглотила слюну, и мы понимали ее. Я посмотрела на спящего Вартаховского. Его кадык судорожно сократился, и под закрытыми веками глаза вопрошали: «Лимоном закусить не забыли?» Вероятно, он вернулся к действительности при слове «коньяк».
— А потом? — спросила Клавдия Петровна.
— Остальное — в паспорте. Фамилию и штамп вы видели.
Мы с Валей переглянулись. Жаль, мы готовы были прослушать все с самого начала.
— После истории Кунищевой это вторая сенсация в вашем институте. Но вы, конечно, Кунищеву перещеголяли.
Каролина почему-то обиделась, и Клавдия Петровна стала оправдываться:
— Я не сравниваю, нет, я имею в виду по шуму.
— Шума пока нет.
— Значит, раскатится. Уже покатился. Думаете, за стенкой не слушают? — Клавдия Петровна гневно прихлопнула кабинетную дверь.
Вартаховский, было снова всхрапнувший, вздрогнул и сладко зевнул. Так сладко, что заглушил голос начальницы.
— Почему вы настроены против Кунищевой? Младший научный сотрудник. Средних женских достоинств. Насквозь закомплексована. И вдруг… Отрывает в мужья директора института международного значения. Лихо! Неужели не согласны?
Это были не те слова, которых ждала Каролина. И она решительно подвела черту под разговором, будто рассекла алмазом стекло:
— Не понимаю, при чем тут директор! Какие международные отношения?! Кунищева — это Кунищева, а я — это я!
— Да-да, именно, вы — это вы…
Покладистый тон Клавдии Петровны не мог вернуть Каролине прежнего настроения. Она словно поняла, что равенство, которое возникло между ней и Клавдией Петровной, не более чем временное. И официально напомнила, что, собственно, пришла поработать над обзором с редактором издательства, но раз он заболел, то она вернется в институт и постарается заглянуть в другой день.
Вартаховский развел руками, не то споря с кем-то невидимым, не то подводя итог встрече.
Клавдия Петровна встала, они распрощались, а мы, позабыв приличие, уставились на Каролину, когда она появилась в нашей комнате.
Голова вскинута, лукавство во взгляде, чуть уловимая благодарность за интерес к себе. За быстротой движения Вартаховский увидел лишь спину уходящей, да и то едва-едва: в комнате следом возникла Клавдия Петровна, горящая желанием начать обсуждение.
— Киснете, молодые красотки! — Она с торжеством поглядела на Вартаховского, на лице у нее читалось: «Вот на что способна настоящая женщина!» — Где ваши ученые мужья?! Чем наша Валя хуже? Морочится с детьми, таскает пудовые сумки, выматывается на работе!
— Ну почему сразу на Валю! Что, в редакции, кроме меня, людей нет?
Про себя Клавдия Петровна говорить не хотела, а меня тайно подозревала в шашнях с министерским руководителем, которого я видела один-единственный раз, хотя и отредактировала то, что написали за него сотрудники.
Чтобы умерить сердобольность Клавдии Петровны, я сказала:
— Валя же — другой человек. Для нее главное — любовь.
— Какая любовь в таком возрасте?! Будут деньги, появится любовь. Вот скажи: сколько ты ей дашь?
— Лет пятьдесят.
— Точно! А мне казалось, она выглядит старше.
Разочарование Клавдии Петровны растревожило мое чувство справедливости:
— По голосу Каролине и вовсе лет тридцать пять. Я с ней несколько раз говорила по телефону и всегда чувствовала что-то фантастическое.
— Что фантастического может быть у женщины с именем Каролина?
— Почти королева!
— Я всю жизнь прожила Клавдией и нисколько от этого не страдаю.
— А Клавдия — значит хромоногая.
— Что ты хочешь этим сказать? На что намекаешь?
Два яростных глаза вперились в меня, как бы желая испепелить. И мне захотелось сказать еще что-нибудь дерзкое, что-нибудь противоречащее девизу: «НЕСОБЛЮДЕНИЕ СТАНДАРТА ПРЕСЛЕДУЕТСЯ ПО ЗАКОНУ», глядящему с каждой бумажки, которую мы редактировали.
— Ох и надоели мне твои выбрыки! — Клавдия Петровна даже сделала движение, каким отбрасывают репей, и, прочтя мои мысли, заметила: — Между прочим, в наше издательство не так-то просто попасть. Зато очень легко покинуть его.
— Простите, издательство «Стандарт» покидают разве что вперед ногами.
Все повернулись к Вартаховскому, которому надоело оставаться в тени. Клавдия Петровна сразу же перебросилась на него:
— Вот ты, мужчина, скажи, что в ней хорошего?
— Простите, не понял.
— Ты что, еще не проснулся?! Про новоиспеченную новобрачную говорю!
— Ах, новобрачную! Элегантум феминум… Ну почему? Вид вполне декоративный, — объявил Вартаховский. — Но меня интересует другое. Зачем человек, перебираясь в девяностометровые апартаменты, отхапывает у обманутого мужа жилье, меняет на ленинградское и при этом соображает что-то с кооперативом?
— Тебе, Вартаховский, конечно, в голову не придет, что женщина хочет обеспечить себя на случай неудачи.
Чтобы уберечься от магии искрометных глаз Клавдии Петровны, Вартаховский повернулся к окну и сказал серому бетонному забору:
— Здесь не просто сооружение рогов, здесь рвачество.
— При таких мужчинах, как ты, Вартаховский, лучше о себе потревожиться самой.
— Минутку! Простите, вам не нравятся теперешние мужчины, давайте рассмотрим теперешних дам.
— Любая средняя женщина рядом с тобой, Вартаховский, настоящая принцесса.
Вартаховский невозмутимо продолжал:
— Все слышали, она повторила: мой прежний муж — превосходный парень?
Мы подтвердили: да, слышали.
— Кстати, кем он работает?
— По-моему, она четко сказала: начальник отдела в министерстве.
Напористым тоном Клавдия Петровна хотела выпихнуть Вартаховского из разговора, но это было так же трудно, как утопить резиновый мяч. Голос Вартаховского всплывал сразу, едва Клавдия Петровна замолкала.
— Не уловил.
— Еще бы! Ты целыми днями спишь, пьешь чай или любезничаешь с интеллектуалами!
— А темплан, наверное, вы составили? И вам пришлось сочинять аннотации.
— За месяц можно сочинить роман!
— Бумагу дать? Голубую аристократическую или лучше мЭлованную? Пора создать что-нибудь нетленное.
Вартаховский намекал на страсть Клавдии Петровны к составлению докладных, но понять это мог человек менее простодушный, чем наша начальница. И она отозвалась:
— Пусть романы сочиняют те, кто не привык трудиться. Я вращалась в обществе писателей.
— Ох. Ладно. Появляется лиловая машина «Виктор», шампиньоны в сметане, наверное: «Ах, вы прЭкрасны, незабываемый вЭчер», и хороший парень, хотя и начальник отдела, летит подальше в одно мгновение. Его не удостаивают нормального объяснения, с ним договариваются по телефону.
— Конечно, все должны нянчиться, как с тобой! Вечный подзащитный!
— У теперешних дам нет обязанностей. Но, в конце концов, стоят же чего-то обычные человеческие привязанности!
— Особенно для тебя, когда нужно выклянчить рубль.
У Клавдии Петровны выработалась привычка и разумные слова Вартаховского принимать в штыки. На то существовали причины, но сейчас Вартаховский бодрствовал, от него не разило перегаром, до обеда он отпечатал на машинке несколько служебных писем.
— А с мужем действительно как-то странно, — вступилась я. — Если он превосходный, зачем оставлять, а если оставлять, то как это сделать в три дня?
Клавдия Петровна не сразу ответила мне. Она приказала убрать со стола все лишнее: журнал, сумку, толстую книгу, и после того, как я с неохотой рассовала все по ящикам, а книгу повернула переплетом к ней, чтобы можно было прочесть «Орфографический словарь», она сказала:
— И его спрячь, может исчезнуть. Ты что, не слышала: содействовала значительная личность!
— Все равно без суда не обойтись, — твердо ответила я, меж тем как зрачки Клавдии Петровны потемнели и стали походить на застывшие капли столярного клея.
— Утверждаешь, будто разводилась. Это для супругов с детьми волокита.
Я с сомнением обратилась к Вале, у которой слова Клавдии Петровны о возрасте, любви и деньгах отбили охоту поддерживать разговор.
— Да, теперь упростили. Расторгают, и в час. Только какие вы все наивные! Неужели не заметили, как она напирала на слово «муж»?! Что привлекательного в этом слове для семейной женщины? И потом Дворец! Я тоже была замужем, попробуй затяни меня во Дворец. Хоть в обыкновенный загс! Это прельстит девчонку. Даю голову на отсечение, Каролина — еще та штучка!
Валя говорила без намерения оскорбить, но Клавдия Петровна почему-то болезненно усмехнулась:
— Зачем переиначивать по-своему? И в пятьдесят лет хочется во Дворец.
— Там не принимают, кто дважды. — Для убедительности я подняла два пальца.
— Помогало значительное лицо!
— Вы это значительное привлекаете, как авторы древних трагедий бога из машины. Спускается с неба и разрубает все хитросплетения.
— По части литературы ты уже выхвалялась, а по части жизни… Да что там?!
Клавдия Петровна унеслась в другую редакцию, где работают не маловеры вроде нас, а люди, способные удивляться. Воистину видимость, которая просто обманывает, — не нравится, но та, которая играет, — вызывает необузданные желания. Окрыленная Клавдия Петровна, Ника стандартизации, спасала цельность своего впечатления, ради которого в минуту ухода Каролины забыла даже примерить дубленку.
Вскоре над разгадкой Каролининого замужества стали ломать голову и наши соседи по редакции и вместе с нами ждать ее нового появления. Вартаховскому — с ним Каролине Сергеевне предстояло закончить работу над рукописью — наказали при случае расспросить Каролину: ведь не станет же он отрицать, что тут странная и путаная история. Но Вартаховский и без расспросов был убежден, что предприимчивой, нахрапистой особе ничего не стоит ввести в заблуждение целую редакцию, и там, где мы видим загадочность, он находит голый практицизм и обман. Так высказался он, засыпая за своим столом.
Через месяц Каролина опять появилась.
— Устала! От приемов, улыбок, счастья! Гофманиана. Суетно, но здорово! Совсем как в сказке! Полное удовлетворение своей работой!
Борткевич обращалась сразу ко всем, весенним голосом подтапливая нашу сдержанность. Снова едва уловимое лукавство во взгляде и желание нравиться.
Клавдия Петровна удивленно спросила:
— Неужели вы сделали такую глупость — оформились на новую службу?
— Да нет же! У мужа, — сказала Каролина Сергеевна, и все почему-то переглянулись, — наскребается трехтомник, а заниматься ему некогда. Над книгами ведь надо сидеть!
Быстрота ли ответа подействовала или зависимый тон вызвал сомнение, но с лица Клавдии Петровны сползла снисходительная усмешка. Ее мысль передалась нам, и каждый по-своему вникал в новый смысл Каролининого замужества, думая об одном и том же: «Хорошую работницу нашел себе возможный членкор».
Каролине еще удалось вызвать осудительный интерес к себе, когда под стук машинки она кричала в телефонную трубку:
— Это Борткевич! Я в Москве! Муж тоже! Прекрасно! Он на приеме у министра! У министра!
Клавдию Петровну вызвали на совещание, и некому было разразиться восторгом по поводу раута великолепного супруга. Не войди в комнату игриво настроенный Вартаховский, мы чувствовали бы себя словно люди, которые не оправдали надежд.
— Как, вы — Борткевич?! А я и не знал!
Смущение Каролины вдохновило его.
— Знаменитая Каролина Борткевич! Ходят слухи, что вы нас покидаете?
Каролина зависимо улыбнулась.
— Насовсем? — не отставал Вартаховский.
— Да. Я уезжаю.
— Куда, если не секрет?
— В Ленинград.
— Зачем же? Зачем? — Вартаховский с наигранным страданием уронил голову.
— Поворот судьбы. Я вышла замуж.
— Вышли замуж! Опять замуж! Сколько же мужей вам нужно? Злые языки говорят пока о двух. Вот это факирство! — В узких плутоватых глазах Вартаховского проскользнуло презрение.
— Так получилось.
— Ах, москвички-изменницы! Ах, ловкачки! Ах, негодяйки!
Ласковое издевательство Вартаховского смягчалось нашими слабыми улыбками.
Возможно, и меня склонили бы к мысли о зыбкости человеческих отношений, о силе расчета, и история мгновенного замужества Каролины Борткевич послужила бы тому подтверждением, но в этот момент мне пришлось переключить внимание на новую посетительницу — Елену Григорьевну, которую я вызвала в редакцию.
2. ЧЕРНЫЕ БРИЛЛИАНТЫ
Сотрудницы исследовательского института, где недавно еще работала Борткевич, охотно принимали приглашения редакторов, рассматривая свое отсутствие на службе как приятное разнообразие, безнаказанность которого обеспечена издательством.
Елена Григорьевна вернула верстку и могла отправиться в институт, но я задержала ее, похвалив голубые агатовые бусы.
Она вскинула руки, чтобы снять бусы и показать под светом. В эту минуту Елена Григорьевна что-то вспомнила и виновато посмотрела на меня:
— Очень сердитесь?
В недоумении я полистала верстку, хотя знала, что Елена Григорьевна вносит правку умело. Причин для недовольства не было.
— Совершенно забыла, — каялась Елена Григорьевна. — Помните, пиропы вам посулила?
В ответ я подставила под горящую настольную лампу свою ладонь; под светом она стала пламенно-красной.
— Вот какие у меня пиропы! Как накаленные угли!
У Елены Григорьевны разыгралось воображение:
— Давайте меняться!
Я согласилась с лихостью заядлого игрока, которому дорога лишь затея:
— На что?
— На диковинный арагонит. Светло-зеленые перламутровые пальцы с фиолетовым оттенком!
С таинственным видом я наклонилась к Елене Григорьевне:
— Знаете Алавердова?
— Композитора?
— И коллекционера. Он привез из Испании лунно-желтые арагонитовые цветы и выставлял их в Тимирязевском музее. Лучше бы я не видела его коллекции!
— Тогда на турмалиновый африцит: кристаллические черные перья. — Как и меня, Елену Григорьевну увлекали диковинные названия.
— Только на астрофиллит!
Она откликнулась почти с упоением:
— На медный изумруд!
— Из сокровищ бухарского Ашир-бая?!
— Из кузницы Вулкана!
— Вы так по-царски щедры, что я решила подарить вам пиропы в память об одном глухаре. Человек, который подарил их мне, участвовал в алмазной экспедиции. Руководитель партии уже потерял надежду найти алмазы. В это время геологи набрели в тайге на дом лесника, и хозяин решил угостить их деликатесом. Подстрелил глухаря и стал разделывать его рядом с печкой, где грелись горемыки. Тут же и выбросил содержимое зоба. Блеснули пиропы. Что тут началось! Пиропы! Спутники алмазов! Выяснили, что глухарь убит возле ручья. Вскоре там обнаружили алмазы.
— А глухаря съели?
Оказывается, у нас был слушатель — спящий Вартаховский. Ему не терпелось проявить осведомленность в минералогии. Он начал с вопроса:
— Вам известно, почему прозрачный сиреневый камушо́к называется аметистом?
Ответить утвердительно значило разочаровать. Мы промолчали.
— Древние римляне — бо-о-ольшие любители повеселиться, уверовали, что он сохраняет трезвость, клали его под язык и спокойно напивались. Аметист в переводе — непьяный.
— Для тебя, Вартаховский, — послышалось из соседней комнаты, — можно растащить все аметистовые месторождения вселенной, и все равно ты будешь пьян, как грузчик.
— Названия — материя непонятная, — находчивым шепотом заполнила брешь в разговоре Елена Григорьевна. — Простой крестьянин нашел минерал, а назван в честь князя Волконского! Почему волконскоит? Это несправедливо. Ковелли описал медное индиго, названо ковеллином, Ферсман открыл — ферсмитом. А князь Волконский и так не обижен фортуной: в двадцать пять лет генерал, при Александре Первом начальник главного штаба, министр двора при Николае, в его руках финансы, земли, хозяйство царской семьи. Трудно найти в прошлом веке более блистательную и счастливую судьбу, а крепостной Куликов остался бедным и безвестным, хотя открыл минерал, который служит живописцам великолепной зеленой краской… Сам Пикассо заказывал ее у нас. Волконскоит должен быть переименован в куликовит.
Я хотела поддержать Елену Григорьевну, но меня перебил Вартаховский:
— Интересно другое. Что, если у открывателя фамилия Непейпиво, как тогда называть? Или Ережоков?
Ход нашего разговора смахивал на поиск брода: все время приходилось избегать опасных мест. Пока Вартаховский, не обращая внимания на мои знаки, напрасно искал тетрадь, куда записывал поразившие его фамилии, я шепнула Елене Григорьевне:
— Придвиньтесь ближе.
Беспорядочное шуршание всегда заставляло Клавдию Петровну вспоминать о состоянии книжного шкафа. Она встала в дверях.
— Вартаховский, я почувствую когда-нибудь систему в редакции?
— На мне шкаф, система — на вас.
Клавдия Петровна потянула на себя дверцу шкафа. На пол повалились книги, стоптанные туфли, пачка соли и теннисная ракетка. Вартаховский бросился к шкафу, принял спиной новый обвал. Поднялась такая пыль, что Клавдия Петровна яростно чихнула. Тогда Вартаховский шутовски закачался, мотнулся к окну, словно его понесло воздушной волной, открыл створку и выпрыгнул в заснеженный двор. Смеялись над выходкой так долго, что Вартаховский успел бы обогнуть здание и вернуться в редакцию, но он предпочел застрять в другом месте, куда, спасаясь от Клавдии Петровны, наведывался чаще, чем требуется.
Клавдия Петровна приказала нам привести комнату в порядок и, разгневанная, отправилась на поиски Вартаховского. По дороге ее, вероятно, кто-то перехватил: мы водворили книги на полки, разместили туфли, соль, ракетку в ее кабинете, а ни Вартаховский, ни Клавдия Петровна не появились.
После обвала шкафа более уместным был бы разговор о горных породах, но Елена Григорьевна снова вспомнила минералы:
— Знаете, о каком камне я мечтаю?
— О черном бриллианте! — На листке бумаги я выдавила карандашом несколько растопыренных лучей.
— Черный, но… всего лишь опал.
Она как бы извинялась за скромность своего желания. Я стала уверять, что оно выполнимо, что смоляной опал можно раскопать и под Москвой.
— А вот я мечтаю хотя бы взглянуть на черный бриллиант.
Елена Григорьевна подрисовала к лучам похожее на подошву солнце, обрамила его квадратом, быстро затушевала и, таинственно улыбаясь, пригласила меня как-нибудь заглянуть к ним в институт.
— Я имею в виду редчайший камень, — напомнила я подозрительно.
— Я тоже. Кольцо с савойским, черным, бриллиантом есть у нашей сотрудницы Болховитиновой. Кстати, это женщина, которой мы часто собираем деньги. Не без моего участия. Считается, что она живет очень трудно: трое детей, муж мало получает. Я не видела на ней ни одного хорошего платья. А работник аккуратнейший, необыкновенно образованная. Ее дед собрал огромную библиотеку. Он состоял в обществе теософов, куда входили Андрей Белый и Волошин. У нее есть прижизненные издания Пушкина, Лермонтов с комментариями Блока, автографы Достоевского! Когда наши сотрудницы узнали, что Болховитинова — владелица такой библиотеки, они отказались устраивать очередную складчину: если так тяжело, не грех кое-что отнести к букинистам. Я насилу убедила своих, что нас рубль или два не разорят, а разбазаривать ценнейшую библиотеку — преступление. Это же национальное достояние.
— Вы, наверное, все перечитали?
Я откровенно завидовала, но Елена Григорьевна с утомленной улыбкой закрыла глаза.
— Книги оттуда не выдаются. Ну вот, после Нового года Болховитинова приходит в институт в выцветшем ветхом костюмчике, но почему-то все заметили, что на руке у нее кольцо, и даже позлословили: зачем, мол, надевать стекляшку, лучше ничего не носить. Я возьми и ляпни: в кольце — бриллиант. Болховитинова ужасно смутилась, повернула кольцо камнем вниз. Все, кто спорил, что черных бриллиантов не бывает, притихли и уставились на нее. Она залепетала, что кольцо, серьги, кулон тоже достались в наследство от деда. Муж запирает их, дает надевать только по праздникам. После встречи Нового года он маялся с похмелья, поэтому драгоценности задержались у нее.
Спокойный тон Елены Григорьевны взорвал меня.
— Ну что вы за люди?! Неужели и дальше будете опекать нищую миллионершу?
— Да ведь работа Михаила Перхина, девятнадцатый век. — Елене Григорьевне казалось, что этот довод оправдывает ее отношение к Болховитиновой. — Нельзя, чтоб изделия знаменитого мастера попали в случайные руки, а то и уплыли бы за границу.
Я вспомнила библейскую мудрость о сеятеле, который ждал всходов, бросив семена на проезжую дорогу:
— Боюсь, вам одной придется помогать Болховитиновой.
— Разве мои доводы не убедительны?
— Да Болховитинова же сохраняет ценности для себя!
— Кто знает… Возможно, когда-нибудь она передаст их в Оружейную палату.
В этот момент дверь со стуком ударилась об стену. На фоне салатных коридорных обоев обозначился ведомый за воротник Вартаховский.
— Расчищай! — Клавдия Петровна не глядя ткнула перстом в пятнистый линолеум.
Вартаховский дернулся:
— Простите, дальше дорогу знаю. — Потом погрозил пальцем и загадочно сказал: — Все ваши камушки — ничто по сравнению с золотистым топазом нашей уважаемой Клавдии Петровны.
После нашей уборки книги стояли в шкафу аккуратно, в полном порядке, и Клавдия Петровна даже в воспитательных целях не решилась сбросить их на пол.
— Везучий ты, Вартаховский, ох, везучий на женскую мягкосердечность!
Мы как паиньки уткнулись в свои бумаги. Клавдия Петровна разъяснила:
— Я тоже не прочь, чтоб за меня поработали! Ведь он же сачкует, ну каж-ж-ждый день! Чтоб увильнуть от работы, готов выскочить с десятого этажа. Жаль, мы на первом!
Но Вартаховский не желал углубляться в эту тему, потому что обрадовать Клавдию Петровну смертельным прыжком не мог: издательство занимало двухэтажное здание, готовое рассыпаться от обыкновенного толчка.
— Жажду услышать, от чего раскрошишься ты! Есть ли в мире заведующая, способная устроить тебе настоящий разнос?!
— Когда дама — начальник, — извинительно пояснил Вартаховский Елене Григорьевне, — из уважения к ее полу приходится переносить даже такое надругательство над личностью. — Он ухватил в воздухе воображаемый воротник. — Простите, вы давно работаете в институте?
— Год.
— Ну конечно, я вас видел!
— Вартаховский, старо и банально! — подала голос Клавдия Петровна.
За годы работы с Клавдией Петровной Вартаховский выработал способность избирательно видеть и слышать. И, кроме того, засыпать во время самого страшного разноса. Уверена, что, глядя на гладкие ореховые волосы Елены Григорьевны, на ее светлые глаза, тонкую шею, Вартаховский уже просто не замечал нашей унылой комнаты, где каждый предмет отзывался пропахшей клеем конторой. Дырокол, огромные мотки шпагата на подоконниках, косые полки с повалившимися рядами стандартов в серых обложках. Пачки тех же стандартов под столами и по углам, кое-как завернутые в коричневую гремучую бумагу.
Вартаховский играл далекой неотразимой улыбкой.
— Серьезно, Елена Григорьевна, у вас очень сострадательное лицо. Вы замужем?
Елена Григорьевна смутилась:
— Сто́ит человеку посочувствовать, и уже неправильно понята.
— Золотистый топаз в кольце нашей повелительницы просто бледнеет перед цветом ваших глаз.
Эти слова не просто задели Клавдию Петровну, они — кто бы мог ожидать! — буквально вывели ее из себя:
— К-хому ты нужен, Вартаховский?! Разве ты мужчина! Ты — ничтожество!
Елену Григорьевну поразило, что Вартаховского абсолютно не задели эти слова. Он продолжал мирно улыбаться, как если бы Клавдия Петровна ласково шутила с ним.
Елена Григорьевна резко встала и в дверях кабинета тихо произнесла:
— Вы не смейте… Оскорблять!
На какое-то мгновение все мы услыхали шорох падающего за окном снега.
— Боже мой! — усмехнулся Вартаховский. — Если бы я на все реагировал, то давно откинул бы сандалии, то есть кеды фабрики «Буревестник», размер сорок второй. Вот не далее как вчера я подсаживал в троллейбус одну даму. И, несмотря на это, я же оказался виноват в том, что не разогнал весь хвост и не пустил ее первой. Перед покойной женой я был виноват, что не министр, перед тещей, что угробил ее дочь. Какое достоинство? Нет, пора идти в дворники! Попробуй такое вот начальство, — Вартаховский сделал восьмерку головой в сторону кабинета, — заметить дворнику: плохо, мол, убираешь, — пошлет подальше, только и всего!
Клавдия Петровна, как ни странно, молчала, хотя сейчас могла бы сказать: «Вартаховский, от тебя не требуют ничего гиперболического. Работай качественно и систематически». Приободренный Вартаховский взметнул со стола бумагу:
— Вот лозунг, который я снял в коридоре. Висел, пардон, возле бака.
На бумаге было написано: «Бой летунам и опаздунам!»
— Несуразный лозунг, — проговорила Елена Григорьевна.
Но Вартаховского уже понесло:
— Висел в коридоре!
— А мне кажется, — не удержалась я, — сами написали фломастером! Ваш почерк!
Разоблачение не остановило Вартаховского.
— Знаете, как машинистка назвала мой почерк?
— И знать не хотим! Очередная выдумка!
— Уписистый!
Клавдия Петровна не усидела в кабинете.
— Вартаховский, ты готов трещать круглосуточно, публично получать пощечины, околачиваться по чердакам, лишь бы бездельничать! Я от тебя не требую ничего гиперболического! — Клавдия Петровна призывала нас в свидетели, и мы сострадали ей. — Перечень рабочих телефонов он сочиняет два месяца, а можно сделать за полчаса! Как я только не приучала его к труду! Поощрительные он получал, из начальнического фонда я ему выколачивала. В редакции у него самая порядочная ставка, но ведь это одно название — ведущий редактор!
— Золотые слова, — подтвердил Вартаховский. — Я и грузчик, и такелажник, и курьер, и охранник, и посудомойка…
— И мальчик на побегушках у всего издательства, — продолжила Клавдия Петровна. — Для смежной редакции таскаешь молоко.
— Я предлагал и вам. Вы же боитесь доверить деньги!
— По-моему, в учреждении не существует человека, которому ты не должен.
— Какое мне дело, — попытался уйти от темы Вартаховский, — что издательство не может вывезти тираж?! Ваш покорный слуга пёр его в детской колясочке.
— Между прочим, когда рассчитаешься за вчерашнее?
— А калужская история?! Полдня трясся в поезде…
— Я не понимаю, — перебила Клавдия Петровна, — почему ты нищий? Почему в день получки у тебя нет денег?
— Потому, что у меня есть то, чего нет у вас.
В ответ загремело: «распущенность», «пропащий», «общение с так называемыми мыслящими» и «порядочность».
Вартаховский вознес страдательный взгляд к двери, и как бы на его призыв явилось спасение в образе безмятежной профсоюзной девушки с древними глазами.
— Вартаховский, пишите заявление в местком. Можем выделить пятнадцать рублей, — сказало Спасение.
— Что я говорила! Вот доказательство. — Отомщенная Клавдия Петровна взывала к Елене Григорьевне. — Как «лучшему» работнику. Тем, кто действительно нуждается в помощи, — она взглянула на пустой Валин стол, — шиш.
— Клавдия Петровна, — Спасение говорило тягуче, будто спросонья, — не знаете, а набрасываетесь. Вартаховский этих денег и не увидит.
— Конечно! Пропьет!
— Мы ему не дадим.
— Что за чушь?
— Он задолжал в профсоюз, не платит взносов. Его уже по-всякому уговаривали. Теперь местком постановил выделить ссуду для погашения задолженности.
— Щедрые же вы товарищи!
— Не беспокойтесь, Клавдия Петровна, вам не дадим.
— Тогда и я не стану платить!
— Не оплатят больничный.
— А как Вартаховскому оплачивали?
— Клавдия Петровна, — взмолилось Спасение, — если вам его не жалко, пожалейте хоть меня. Попадет-то ведь мне.
О Вартаховском говорили так, словно его не было в комнате. И над словесной перетолчкой профорга с начальницей поднялся голос Елены Григорьевны:
— Скажите, как ваше имя?
— С вашего разрешения, был когда-то Виталием Федоровичем.
— Виталий Федорович, очень прошу, скажите что-нибудь в свою защиту, если вас это оскорбляет, или покайтесь, если все это не так.
Вартаховский безвольно пожал плечами и вышел из редакции, бросив на ходу:
— Сколько ни говори, ничего не изменишь.
— Нашел случай, чтобы часа два околачиваться по зданию. — В глазах Клавдии Петровны горело желание ударить его.
Спасение кинулось за Вартаховским.
Но Клавдия Петровна не учла тягу Вартаховского к красивым женщинам. Он вернулся гораздо раньше с проясненной улыбкой, галантно-приятный.
— Вы все-таки не ответили на мой вопрос: замужем вы или… — Вартаховский пальцами отбил по столу чечетку.
— Виталием Федоровичем, — пояснила я Елене Григорьевне, — руководит чувство отвергнутого народного заседателя: Клавдия Петровна не пустила его на заседание суда, вот он и устраивает расследование на месте.
— Ничего, и моему терпению есть предел. — Клавдия Петровна взяла со стола линейку, словно собиралась измерить, много ли осталось в ней терпения.
— Муж и двое детей! Угадал?
Я умолила Елену Григорьевну ответить Вартаховскому «да», иначе в разливе беседы утонет конец истории с бриллиантами.
— Вы остановились на том, что не решили, будете ли снова собирать Болховитиновой, — напомнила я.
— Большинство согласны, а Каролина Сергеевна Борткевич… Уже слышали про такую?
Елена Григорьевна сразу заметила, что все мы, даже Вартаховский, опоздали изобразить на лице безмятежность.
— Каролина сказала, что денег ей не жалко, но вот принимать их от нас — безнравственно, что Болховитинова должна была продать книги из библиотеки, отнести в антикварный бриллианты, но не попытаться сохранять их ценой подачек. Были бы живы предки Болховитиновой, они внушили бы ей представление о чести, тем более дворянское.
Вартаховский оценил каждую из нас презрительным покачиванием головы.
— Если уж Борткевич разглагольствует о нравственности, то мне остается говорить о невинности.
— Между прочим, Вартаховский, да будет тебе известно, Борткевич — просвещенный человек, различает, что к чему, и в книгах, и вообще.
Елена Григорьевна как бы подтвердила слова Клавдии Петровны:
— Она вам прочтет наизусть всего Заболоцкого.
— Я знал человека, который декламировал лермонтовского «Демона», но был подонком. С новым мужем я посоветовал бы ей изучить уголовный кодекс.
Обо всей ленинградской феерии Каролины Сергеевны мы не сказали ни слова, однако на лице Елены Григорьевны возникло такое выражение, словно ее осенила догадка:
— У Каролины есть слабость, она всегда чувствует себя беззащитной.
Голос Елены Григорьевны манил Вартаховского, как бродягу домашний огонь.
— Двоемужество, знаете ли, не способ самозащиты.
Вместо ответа Елена Григорьевна уклончиво улыбнулась.
— Она сама здесь говорила: наелась шампиньонов и перевернула судьбу, — встревоженно доказывал Вартаховский.
— Нельзя и пошутить?
— Оклад шестьсот пятьдесят рублей! Действительно можно пошутить.
— Вартаховский, кто мне на днях с восхищением зачитывал заметку о многоженце?!
— Прошу извинения, Клавдия Петровна, всему виной мужское обличье. В день, когда вы придете в женской одежде, я разделю ваш восторг свадебным факирством Борткевич.
Клавдия Петровна растерялась, не зная, что защищать: право ли всегда носить брюки или свою точку зрения относительно Каролининого замужества? Но растерянность ее была недолгой, и, выпалив: «С мужчинами нечего церемониться! Поменьше щепетильности — вот девиз настоящих женщин», — она решила обе проблемы.
В сдержанном смехе Елены Григорьевны звучало снисхождение к непосвященным. Однако слова Клавдии Петровны показались ей не столько забавными, сколько обидными, она заметила:
— Про Каролину так говорить несправедливо.
Огонек опять поманил Вартаховского:
— Теперь это называется благородством! Альтруизм последней четверти двадцатого века! Лозунг: «Для истинного счастья ЕЙ не хватает, чтобы другие были несчастливы!»
— Виталий Федорович, лозунги определенно вас погубят.
— Другие прямо называют ее расчетливой и бездушной.
— Скорее всего, люди, которые сами обладают этими недостатками, но не имеют ее достоинств. Я знаю Каролину давно, мы вместе окончили полиграфический…
— Простите, не она ли здесь твердила про физтех? — Вартаховский взглядом приглашал в разговор Клавдию Петровну, так как ему надоело ее настороженное внимание.
Но ответила Елена Григорьевна:
— Есть люди, которые любят преувеличивать. Правда, тут нет ничего несуразного, это соответствует ее сути, ее образованию, развитию. Никто из наших сотрудников лучше ее не редактирует технические тексты.
— Не хотите ли вы сказать, что и солидный товарищ, — Вартаховский нарисовал в воздухе облако, — всего-навсего игра расстроенного воображения?
Сухие губы Клавдии Петровны разжались:
— Но я же сама видела штамп в паспорте! Она мне показывала…
— И роскошное удостоверение заслуженного деятеля науки? — посочувствовал Вартаховский.
— Да!
— Может быть, и у вас… — Вартаховский дунул в сторону Клавдии Петровны, — затмение?
— У меня затмение в отношении твоей совести, Вартаховский! Я жду, когда ты начнешь работать!
Вартаховский втянул голову в плечи, словно его оглушил звук динамика. Несколько секунд он осваивался в тишине.
— Я считал неприличным не поддержать… что? Ну конечно, вашу беседу. Как мы с вами в унитаз! Простите, хотел сказать: «в унисон»… Всегда путаю иностранные слова.
— А нормальных людей еще с кем-нибудь ты не путаешь? — прогремела Клавдия Петровна.
— Грани так условны, так неустойчивы… Все мы… — Поймав строгий взгляд Елены Григорьевны, Вартаховский изменил направление: — «…немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь…»
— Нет, не все! Пойди почитай приказ. К Восьмому марта директор постановил выделить каждой нелошади по десятке.
— Почему я не женщина?!
— Неужели, Вартаховский, ты хочешь очутиться на моем месте и заполучить подчиненного вроде самого себя?
— Только на один день! — Вартаховский улыбнулся Елене Григорьевне. — Что, если мне перейти в ваш институт? У меня всегда будут деньги. Этой даме с черными бриллиантами не надо помогать, лучше поддерживайте меня.
— У них уже есть такое сокровище. Такие существуют в каждом учреждении! Сидят, ничего не делают и получают деньги. Наверное, сто пятьдесят рублей?
Кого имела в виду Клавдия Петровна, могла понять только Елена Григорьевна, которая откликнулась эхом:
— Сто десять.
— Ах, сто десять?! — разочарованно повторила Клавдия Петровна. — Сейчас и ставок таких нет. Разве что для закомплексованных. Да и они посещают институт только дважды в месяц, когда работает касса.
— Никуда не двинусь! — решил Вартаховский. — Где я найду начальницу лучше?! — Он вскочил и речитативом запел: — «Как прекрасна земля в упоении дня, ароматы полей, а-а-а-а…» — Вальсируя, Вартаховский схватил руку Клавдии Петровны и приложил ее к губам.
Странный порыв сделал Клавдию Петровну мягче. Ее взгляд заволокся туманом.
— Шут! — смеясь, сказала она. — Когда-нибудь твой смех обернется истерикой.
Лукавству Вартаховского не было предела.
— Сейчас модно быть негероем! Сейчас модно публично рыдать! Надо только предупредить заранее, тет-а-тет, на ушко, и селя ви становится прекрасной! Ну просто шарман, шарман, шарман!
Кажется, Елена Григорьевна тоже почувствовала себя участницей общего веселья. Неожиданно она предложила Вартаховскому погадать по руке.
3. ГАДАНИЕ ПО РУКЕ
Вартаховский быстро приложил к щекам ладони, проверяя, холодны ли они.
— Хотите убедиться, горячее ли у меня сердце?
— Удостовериться в правоте ваших слов по линиям.
— К чему джентльмену так афишировать себя?
— Тогда вы должны постоянно носить перчатки. Даже в помещении.
— Вы что, действительно владеете тайнами этой сомнительной науки хиромантии? — Томностью голоса Вартаховский подчеркивал, что ладонь он раскрывает для того лишь, чтобы Елена Григорьевна коснулась ее.
— Еще как! Однажды ко мне подошла молодая цыганка. Предложила погадать. А я говорю: сама покажи руку. Стала гадать ей, запнулась. Она испугалась: «Умру?» Нет, отвечаю, будешь болеть, но спасешься. Цыганка ушла огорченная.
— Простите, я верно понял: цыганка расплатилась таким образом за свою навязчивость? — Веселость Вартаховского улеглась, как пыль после дождя.
— Виталий Федорович, вы, кажется, испугались?
— Вартаховский, прежде чем выставлять ладонь, хоть бы вымыл ее.
— Мадам Клавдия, не распространяйте гнев и на мой цвет ко-о-ожи. — Вартаховский мечтательно зажмурился от прикосновения Елены Григорьевны.
— Смотрите-ка, по форме и линиям у вас типично мужская рука.
Вартаховский радостно раскрыл глаза.
— Все слышали?! Повторите!
— У меня точно такие же линии! — Клавдия Петровна выпятила свою ладонь.
— Не мешайте! — простонал Вартаховский, держа руку как можно ровнее, причем все невольно отметили некоторую подержанность выбившихся манжет.
— Примерно лет через пять жизнь ваша раздвоится, линия второй жизни глубже, чем первая. Она будет счастливее.
— Покажите, где она! — Словно опасаясь, что линия исчезнет, Вартаховский прочертил ее карандашом.
Клавдия Петровна оскорбленно спросила:
— Неужели, Вартаховский, ты несчастлив сейчас? По-моему, лучше, чем тебе, никому в издательстве не живется.
— Значит, и у вас нет причин обижаться… Вы сделали счастливым такую бездарь, как я.
Клавдия Петровна надела очки, но посмотрела не на Вартаховского, а на нас.
— Вы — человек постоянных привязанностей, — продолжала Елена Григорьевна. — На линии сердца нет ответвлений. Правда, вам не хватает уверенности в себе.
Я заинтересованно молчала, удивляясь тому, что открывала в Вартаховском Елена Григорьевна и что сам Вартаховский признавал это правильным.
— Линия сердца преобладает над линией разума. Вы эмоциональны и склонны к опрометчивым выводам.
— Прошу уточнить. Выводам касательно себя или вообще? — Вартаховский замер, словно решалась его судьба.
— По отношению к другим.
— Не согласен! Другим — не судья.
Ему сразу стало легче. Он распахнул пиджак. Теперь обнаружилась потертая подкладка. Однако и это не смягчило Елену Григорьевну:
— Не только судите, но, порой не зная в точности обстоятельств, выносите приговор.
— Надеюсь, не смертельный?
— Как сказать?.. Замедленного действия.
— Сущая правда! Он берет всех измором!
Вартаховский топнул, пытаясь восстановить тишину, взбаламученную Клавдией Петровной. Елена Григорьевна пояснила свои загадочные слова:
— А что, если вы убиваете банальностью мысли?.. Нежеланием вдуматься… Равнодушием к чужой судьбе…
— Для Вартаховского это слишком возвышенные фразы! Он не способен мыслить!
— Вы так думаете? Но тогда: каков поп, таков и приход.
Клавдия Петровна, не зная, обижаться ей или нет, обвела нас взглядом. Наша разнеженная безмятежность успокоила ее. В конце концов, мы были ей под стать. Начальница создала нас, а мы — ее.
— Вы путаете, — сказал Вартаховский, — безразличие с нежеланием совать нос в чужие дела.
Елена Григорьевна предложила доказать свою правоту.
— Ах, вот как! Простите, я что, поднадзорный? У вас досье на меня?
— Наконец-то, Вартаховский, мы про тебя все узнаем!
Вартаховский нахмурился, соображая, какую совершил в своей жизни глупость, которая не была бы известна Клавдии Петровне. Но Елена Григорьевна прервала его размышления:
— Двоемужество Борткевич?! Не вы ли пустили этот слух?
— Как это слух? Все свидетели. Она говорила открытым текстом. — Вартаховский растерянно моргал, пытаясь оправдаться.
— Что именно говорила? — настаивала Елена Григорьевна.
— В три дня вышла замуж за заслуженного, в те же три дня незаслуженному наставила, простите, рога.
— А почему вы поверили?
— Простите, а все эти выгоды, оклад шестьсот пятьдесят рублей, разные там шампиньоны, беседы, инкрустированные интеллектом… Это что, не доказательство? В конце концов, все мы живем по законам человеческого стада! Не смотрите с презрением — это сказал Монтень.
— Теперь послушайте меня! Могло быть, что она не замужем?
— Я как-то не задумывался.
— Отвечайте: да или нет? — не отступала Елена Григорьевна.
— В принципе да, но… она сама говорила обратное.
— А вы допускаете, что люди иногда подают свою жизнь не таковой, какая она есть?
— К чему?
— Чтобы утвердить себя в глазах окружающих. Им кажется, что так они защищают себя.
— Есть много других способов.
— Вартаховский, не произноси слово «способ»! В твоих устах оно звучит двусмысленно! — напомнила о себе Клавдия Петровна.
— Согласна. — Елена Григорьевна подождала, когда погаснут сполохи в глазах Вартаховского. — Можно по-разному обороняться. И дело не только в силе и слабости человека, но и в уровне окружающих. Если к ним подлаживаются ценой выдумки, значит, они тоже хороши. Правда — удел избранных.
— Простите, эта дама нас совсем не знает.
— Интуиция подсказала. Выдумкой о замужестве Каролина пыталась защитить себя. Многим кажется странным: не замужем, почему, что-то не так! Вы же видели, какая она красивая, элегантная. Расспрашивают, лезут в душу. Вы, Виталий Федорович, сколько раз меня спросили: замужем ли я? Одни считают старой девой, другие — неудачницей. Каролину это травмировало. Кроме того, мужчины прилипчивы, иногда их просто надо осадить: «Я замужем! Отстаньте!» Как табу у индейцев. Этим для многих измеряется и женское достоинство.
— Ничего не понимаю. Какая выдумка о замужестве?! Я сама видела штамп!
Клавдия Петровна осеклась, понимая, как некстати переключила внимание на себя. Однако, прежде чем взять ее руку, Елена Григорьевна сказала:
— Когда реальность не дает основания для счастья, его стремятся находить в собственной фантазии.
— Только не я, — сразу открестилась Клавдия Петровна. — Я предпочитаю ходить по земле.
— И, должно быть, основательно тратитесь на обувь. Или вы ходите вверх ногами?
— Если вы стоящая гадалка, то отыщете это в линиях руки.
— Возражаю. — Для убедительности Вартаховский трижды ударил по столу книгой. — По подошвам ног вы узнаете больше. Клянусь Стендалем. — Вартаховский поднял книгу вверх. — Разувайтесь!
— Вы заботитесь о моих знаниях, забывая о правилах, — запротестовала Елена Григорьевна.
— Хорошего тона?
— Нет, предсказания.
— Не хотите ли убедить, что всерьез верите в него? — шепнул Вартаховский.
— У вас в руках «Красное и черное», — заметила Елена Григорьевна. — Откройте начало книги второй. Прочтите эпиграф.
Вартаховский заинтересованно разломил книгу:
— «Правда, горькая правда». Дантон. — Подумал и сказал: — Слово «горькая» особенно впечатляет, если вспомнить, что автору этих строк отрубили голову.
— Вот вам и ответ, — сказала Елена Григорьевна. — Испокон века самые трудные вещи на свете — говорить правду и делать добро. И то, и другое, как говорят, одинаково наказуемо.
— Думаете, правда помогает познать себя? — с сомнением спросила я.
Вартаховский, у которого испытание правдой было позади, понял свое преимущество:
— Пожалуй, я принесу Елене Григорьевне лупу. Гадать так гадать. Кстати, не возражаете, если я буду называть вас Леночкой?
Елена Григорьевна откинулась на спинку стула, как человек, которому надоело повторять одно и то же:
— Я уже заметила, Виталий Федорович, вы склонны преувеличивать.
— Только чтобы выжить. Я исправлю то, что скосили обстоятельства.
— Значит, вы с Каролиной родственные души?
Вартаховский терпеть не мог, когда его с кем-нибудь сравнивали.
— Неужели вы думаете, я затем окончил университет, слушал лекции лучших профессоров, чтобы регистрировать эти несчастные стандарты на какое-нибудь обезгаживание воды?! Борткевич повезло, у нее интересная работа. А у меня?! Можно советовать: перейдите на другое место. Анкеты принимают, пожаловаться не могу. Судились — нет, выбирались — только в судебные заседатели, правительственных наград — не имею. Раз ты человек, состоящий из одних «нет», то и держись своих стандартов, как вошь кожуха. Даже в нашем издательстве нет ни одного человека, включая корректоров и машинисток, который пришел бы с улицы!
Опровергнуть Вартаховского можно было, лишь попирая чужое самолюбие и в злости унижая себя, что я и сделала:
— Пристройтесь в родственники к директору и тоже, как Клавдия Петровна, будете заправлять редакцией, или уж в другом месте начинайте с нуля, глядишь, к пенсии выбьетесь.
Елена Григорьевна воспользовалась наступившей тишиной и продолжала гадать Клавдии Петровне:
— Вы — человек без характера!
— Все слышали? Я бесхарактерная! — Казалось, застоявшийся голос Клавдии Петровны ликовал, вырвавшись на свободу.
— Вы рассудочны…
— В настоящее время полезное качество.
— …и восторгаетесь тем, что нужно порицать.
— Значит, у меня доброе сердце.
— Любите драгоценные камни. Подношения…
— Гипербола!
— Всего лишь предположение. — И Елена Григорьевна странно усмехнулась.
— Если вы о Вартаховском, то мы здесь все свои. Сами и разберемся. Нам пришлые арбитры не нужны.
— Ну хоть о Каролине можно говорить?
— К Борткевич я замечательно отношусь. Она, между прочим, именно ко мне примчалась делиться своим счастьем, а не к кому-нибудь…
Темпераментной скороговоркой Клавдия Петровна не остановила наступление Елены Григорьевны:
— Когда Каролина вернулась в институт из Ленинграда, она подходила чуть ли не к каждому и дрожащими руками показывала паспорт.
— Потому что ей нужны восторги. И я тоже восхищаюсь ею!
— Чем именно?
— Ее находчивостью, оперативностью, тем, как она трезво оценивает обстановку.
Чем громче говорила заведующая, тем тише Елена Григорьевна:
— Иными словами, вы одобряете то, что Каролина без колебаний переметнулась от одного мужа к другому, и вам по душе бессердечность, с которой она разделалась с прежним мужем?
— Хорошим парнем, — уточнил Вартаховский.
Улыбкой Клавдия Петровна извинила Елену Григорьевну за недогадливость:
— Сейчас не восемнадцатый век. Настало время деловой женщины.
— Я готов работать сутками, чтобы приблизить его конец.
— В таком случае можно не тревожиться за свою будущность. — Клавдия Петровна не понимала, что отмахнулась от единственной силы, способной заставить Вартаховского трудиться. — Я всегда симпатизировала Каролине.
— Наверное, не очень. Иначе ей не пришло бы в голову показывать вам штамп в паспорте!
— Мало ли… У всех свои комплексы.
— А не кажется вам, что неожиданная встреча, любовь с первого взгляда, розы — все это устаревшие атрибуты для деловой женщины?
— Когда за тобой умело ухаживают, приятно хоть кому.
— Боюсь, что разочарую вас. Каролина не бросала мужа, не обманывала его, потому что его никогда не было.
Огорошенная Клавдия Петровна подключила второе дыхание:
— Значит, Борткевич сейчас впервые вышла замуж?
— В общем-то да. Если говорить точнее, то для того, чтобы выйти за своего ученого замуж, ей пришлось мысленно с ним развестись, потерять его и обрести одновременно, — словом, перевести жизнь в другое измерение.
Наше общее недоумение заставило Елену Григорьевну пояснить:
— Представьте себе, в отделе восемь женщин, которые в анкете пишут: нет, нет, нет. Между ними упорное соперничество в одежде, посещении премьер, знакомстве со знаменитостями. Кунищева выходит замуж за директора какого-то международного института и как будто вырывается в лидеры. Болховитинова, сверкая черными бриллиантами, устраивает интеллектуальные вечера возле искусственного камина. Что значит рядом с такими львицами незамужняя Каролина, слабая и незащищенная, как она сама думает. И вот она обороняется вымышленным замужеством, хотя ей никто не верит. Она просит своего соседа по квартире, когда ей звонят, отзываться так, как будто он ее муж. И Кунищева не ленится звонить, чтобы проверить, правда ли это.
Все то время, пока Елена Григорьевна говорила, Вартаховский порывался что-то сказать. Он столько раз открывал рот, что Елена Григорьевна специально для него сделала паузу.
— Я бы на месте Каролины разыгрывал всех их каждый день. Она мне определенно начинает нравиться. А дамам я назначил бы лечение: внутривенно — краткий курс партии, за час до еды. Сразу станут шелковыми.
— Да, сотрудниц она раздражала. Ей мстили за фантазии. Над ней посмеивались.
— И правильно! Вот я не замужем и не собираюсь скрытничать! — Клавдия Петровна говорила с таким видом, как будто с ней спорили. Вероятно, у нее сильно заколотилось сердце, и мне стало грустно, что и Елена Григорьевна не пожалела ее:
— Вот мы и решим, кто сильнее — вы или Каролина. Двадцать лет тому назад она отредактировала ленинградскому автору книгу. Если бы Каролина пользовалась приемами Кунищевой, то давным-давно развела бы его с женой, но Каролина не соглашалась даже встречаться с ним, посылала к празднику открытки — вот и вся связь.
— Ну знаете, с рождественскими сказками вы опоздали.
— В командировку Каролина поехала, еще не зная, что он овдовел, а встретились они случайно. И наконец, штамп в паспорте, который вы видели.
Клавдия Петровна уже оправилась от потрясения:
— Подстроить случайность — тоже искусство…
Мы привыкли к неожиданностям, работая с такими людьми, как Клавдия Петровна и Вартаховский, и все-таки мы онемели, когда в комнату вошла Каролина Борткевич в распахнутом пальто, дохнувшим на нас каленым морозом.
Появление Каролины показалось нам фантастическим, словно она возникла, привлеченная судом, который совершался над ней. Только у Елены Григорьевны было право, здороваясь, смотреть ей в глаза.
— Я думала, ты сейчас в Русском музее, где-нибудь в зале Сомова.
Каролина развела руками, словно показывая, что сие от нее не зависит:
— Увы, от «Стандартов» не скроешься.
— Ты же уволилась!
— Чтобы ощутить себя связанной. «Стандарт» — это на всю жизнь.
Елена Григорьевна попыталась настроить Каролину серьезно. Но Каролина и не думала шутить:
— Рукопись на моей совести, не довела до конца. Есть ошибки, пусть небольшие, но кому охота оставить после себя недобрую память?
— Учись, Вартаховский, работать добросовестно, да еще на общественных началах!
Наверное, если бы Клавдия Петровна не заведовала редакцией, мы бы все погибли без наставлений!
— Я и так… общественный работник, — буркнул Вартаховский.
— В том смысле, что общество содержит тебя, ничего не получая взамен.
— Теперь мне понятны чувства одинокой женщины.
— К-хому ты нужен?
Возглас Клавдии Петровны застал взгляд Вартаховского на том месте, где секунду назад стояла Каролина, и согнал с его лица сонное виноватое выражение, которое появится вновь, когда, уходя, Каролина попросит у него сигарету: ее вид, движения, тон были естественны, без тени злого умысла или душевной жесткости.
Едва мы остались одни, наша неугомонная начальница как бы в отместку Елене Григорьевне, утвердившей сегодня справедливость, спросила:
— Так кто же она? Гадалка или научный работник?..
— Прорицательница. Как в древности, вещая Кассандра.
Клавдия Петровна не пригвоздила Вартаховского презрительным взглядом. Она устало, с мученическим усилием потерла виски.
— Я считала, что вы ко мне лучше относитесь. Все вы, — она полоснула перед нами ладонью, как саблей, — злорадствовали, когда ваша Елена, отнюдь не прекрасная, унижала мои достоинства.
В комнате было сумрачно, и золотистый топаз в кольце Клавдии Петровны казался совершенно черным.