«Первый сборник Джереми Грина принес автору достойную репутацию крепкого ремесленника от литературы, одержимого черным юмором. После этого он был замечен промышляющим на ультрамодных посиделках с манекенщицами и свингующим в компании кинозвезд типа Лайма Нисона и Наташи Ричардсон. Так что повесть „Затворник“ выглядит как показательное самокопание городского хлыща, а не как результат художественного видения…»
— Три года работы! Три года я ходил в подмастерьях у этой чертовой книги…
Диванная подушка летит через комнату.
— И что? Дал сдачи и поорал на одной вшивой вечеринке, был вышвырнут из одного паршивого звездного бара — и сразу же проститутка??? «Самокопание городского хлыща»? «Свинг» с кинозвездами?
Хоть Коннору и было трудно сконцентрироваться, но он мог с помощью силлогизмов вычислить, что там было дальше в этой рецензии. Задав себе вопрос, что для него важнее: возвращение Филомены или когнитивный анализ рецензии на творчество Джереми, — он пришел к выводу, что лимит его альтруизма исчерпан.
— Она ушла к Чипу Ральстону.
— Да пошел твой Чип Ральстон! Да пошла твоя Филомена! Да пошли вы все!
Не зная, что еще сделать, Коннор налил две стопки водки и вручил одну Джереми.
— Я могу себе представить…
— Никто не может этого представить! — рявкнул Джереми. — Никто, кто не был там!
— Ну, это не так уж плохо. Я имею в виду, что бывает и похуже.
Джереми взглянул на стакан так, будто не видел этого предмета раньше, и запустил им через всю комнату. Рванув к двери, он хлопнул ею что есть сил и оставил Коннора наедине с разъясняющей суть вещей газетой.
Прощальные слова редактора
Утро очередного дня — очередная горькая пилюля.
— Коннор? Не вешай трубку, с тобой хочет поговорить Джилиан Кроу.
Я сказал было, что не могу ждать, но вдруг раздался голос Джилиан:
— Что бы ты там ни сделал, чтобы ополчить против нас Чипа Ральстона и его людей, это…
— Что я сделал Чипу Ральстону?! Этот сукин сын трахает мою подружку!
— Что ж, око за око. Вряд ли ты можешь винить его в этом, Коннор, после твоего маленького приключения с его любовницей. По правде сказать, это очень демократично с его стороны. Право сеньора и все такое прочее. Я боюсь, Коннор, что Лапидус отозвал из журнала свои восемь рекламных страниц.
— Кто?
— Чарльз Лапидус.
— Это тот, который метелит свою жену?
— И поскольку официального объяснения нам так и не было дано, думаю, что мы оба догадываемся, кого винить в случившемся. Знаешь, ты достаточно времени проволынил, и пора уже молоку обсохнуть на твоих губах. Я долго терпела. В любом случае, не думаю, что ты любишь свою работу. Уверена, ты сможешь найти более подходящее место для реализации своих талантов. Твой контракт истекает в конце года, не так ли? Пожалуйста, не забывай, что этот мир очень мал и сомнительные заявления могут изрядно повлиять на твои перспективы и ограничить их. В общем, мне кажется, что все определенно и ясно. До свидания, Коннор.
Две недели спустя. Возле театра
Мы морозили свои задницы в ожидании знаменитостей, скучковавшись возле входа в театр Эдда Салливана (знаменитый «Дом вечеров с Дэвидом Леттерманом»). Два синих полицейских кордона образовывали коридор от тротуара, а сотрудники охраны безразлично стояли у входа. Прижав к груди ручки и тетрадки для автографов, мы всматривались в даль, притопывая и прихлопывая, чтобы кровь продолжала циркулировать в наших промерзших членах. Но холод был нам нипочем, и это лишь подчеркивало искренность наших устремлений (если только не учитывать, что некоторые из нас чуточку пьяны). В такой день неверные поклонники сидят по домам. Обычные зрители давно уже забились внутрь театра, некоторые ждут перед входом — но они любители, скучные энтузиасты. Не то что мы. Мы настоящие ценители, истинные фанаты!
Например, у медведеподобного Кларенса огромная армейская куртка на меху, толстые очки, как у ученого, и суперпрофессиональное выражение лица. Вокруг него витает аура человека несгибаемого, полностью поглощенного поисками добычи.
— Мне только что досталась Брук Шилдс, чувак. Она душка, просто душка! Я ее поймал на Эн-би-си пару минут назад. Ну и сфоткал. Это не то что Джина Дэвис, чувак. Помню, на прошлой неделе она прошмыгнула мимо, ни на кого не смотрит, думает, что она чертова королева, — а выглядит как трансвестит, должен я тебе сказать. Арнольд — он такой же. Никогда не даст автограф. Спроси меня, кто мне нравится. Мне нравится Ричард Харрис. Джентльмен, понимаешь, о чем я? Он прикольный! Не то что этот Ричард Чемберлен. Ричард Чемберлен проходит здесь, он пожимает тебе руку, но это же паршиво, чувак: что я буду делать с его рукой? Я не могу показать друзьям руку и не могу повесить ее в рамочке на стенку!
— И не можешь продать его, — добавляет Чарли, застегивая молнию на своей кофте. В свободное от входа в театр Эдда Салливана и штаб-квартиру Эн-би-си в Рокфеллер-центре время он работает водопроводчиком в Патчуге (Лонг-Айленд). Он и его друг Тони вооружены пачкой учетных карточек размером десять на пятнадцать сантиметров. Они — фанаты, но их идолопоклонничество подмочено корыстными мотивами. Если им удается подписать три карточки, то две из них они продают дилеру.
Кларенс не одобряет действий Тони и Чарли:
— Я не продаю автографы. Я их для себя добываю, не то что некоторые. Я не говорю, что это противозаконно, я просто хочу сказать, что это бросает тень на всех нас, усек? Надо же хоть немного уважать этих людей, правильно? Потому что они тоже люди. Возьми самую знаменитую суперзвезду в мире — и он тоже личность, такая же, как ты и я. Я прав? У него своя жизнь, свои проблемы.
— Ну да, — язвительно парирует Тони, — типа «Джи, давай-ка прикинем, сколько раз на сегодня я хочу, чтобы мне отсосали?»
— Да пошел ты, чувак! Не все они такие, понимаешь, о чем я говорю?
Кларенс рассуждает так авторитетно, будто в другой, предыдущей жизни был суперзвездой и досконально помнит подробности пребывания в той шкуре. Он обращается ко всей компании в целом и к своему напарнику Васе в отдельности. Васин взор слегка затуманен, не фокусируется за толстыми стеклами очков, «уши» его шапки развеваются на ветру, пучки редкой растительности покрывают щеки. В руках у Васи древний кодаковский фотоаппарат, который он периодически подносит к уху, как будто ждет, что тот что-то ему скажет.
Неожиданно толпа напряглась и затихла, срослась в один трепещущий орган чувств. К тротуару припарковался блестящий черный лимузин, но за тонированными стеклами было невозможно разглядеть доставленный им груз. Шофер, затянутый в униформу, маршируя, обогнул машину и распахнул дверцу.
— Чип! — заорал один из фотографов. — Он здесь!
— Эй, Ральстон!
— Я твой самый большой фанат, Чип!
— Как насчет автографа, Чип?
— Посмотри сюда!
— Обернись! Улыбнись!!!
Личная встреча
Прежде чем спуститься на бренную землю, актер замешкался, выглядывая в распахнутую дверцу лимузина, затем двинулся к парадному входу, сгорбленный, спрятав, как черепаха, голову в панцирь своего пиджака. Он двигался быстро, но не настолько, чтобы увернуться от меня, когда я проскользнул через полицейский кордон и преградил ему дорогу.
— Привет, Чип. Я — Коннор Макнайт.
Просмаковав наносекунду, в которую страх промелькнул в его распахнутых глазах поразительного орехового оттенка, я нанес ему сокрушительный удар головой в нос. Он попытался уклониться, тем не менее удар получился мощный. Достаточно мощный, чтобы выбить все дерьмо из моей головы.
— Я твой самый большой гребаный фанат, Чип! — сказал я.
Он закачался, держась одной рукой за полицейское ограждение, схватившись другой за нос, а потом рухнул на колени — в тот момент, когда меня схватила охрана и приложила лицом к холодной реальности асфальта.
Коннор перед лицом прессы
После пары часов, проведенных за решеткой, меня наконец выпустили. Слава Богу, что главный по камере, только что пристреливший напарника по бизнесу на Девятой авеню, не был поклонником Ральстона. А когда я сообщил причину моего нападения, он и вовсе взял меня под свое крыло. В двух своих последних картинах Ральстон играл роль полицейского, а потому его окрестили «петух».
Брук ждала меня у стойки. Там же топтался и репортер из «Пост», болезненного вида человек, староватый для бульварной газеты — немного за сорок, — он повернул козырьком назад свою бейсболку «Нью-Йорк никогда не заканчивается» и с хрустом развернул стенографический блокнот.
— Зачем вы это сделали? — спросил он, как только я поставил последнюю подпись в бумагах.
— Мне не нравятся его фильмы.
— Это правда, что вы преследовали Чипа Ральстона несколько месяцев?
Брук взяла меня за руку, и мы двинулись в сторону выхода. Снаружи по лестнице карабкались во множестве репортеры и фотографы.
— Коннор здесь!
— Это ваша подружка?
— Как ее зовут?
— Эй, Коннор!
— Как насчет поцелуя для снимка?
Они преследовали нас, пока мы неслись по улице. Один репортер бежал рядом с диктофоном наперевес: «Как насчет слухов, что он присвоил ваши деньги от наркосделки?» Двое папарацци умудрились забежать вперед и, щелкая вспышками, залегли на нашем пути.
— Что еще за слухи? — спросила Брук.
— Информация становится слухом, как только ты ее опроверг, — объяснил я. — Просто иди. Не обращай внимания.
— Ну же, Коннор! — ныл репортер.
Удивительное дело, внимание этих репортеров и прохожих только веселило меня, и я ничего не мог с собой поделать. Так вот каков он, — пришло мне в голову, — убогий луч моей славы. Нет в нем яркости сценического освещения, скорее, это свет ночника, отраженное сияние сенсаций-однодневок и секс-партнеров знаменитостей, которые жаждут жить чужой жизнью. Что они и делают. Что сейчас делает Филомена.