Нордер-Галь отшвырнул китель, уперся руками в стену, нависая надо мной. Долго смотрел в глаза, будто был не в силах говорить. Наконец, склонился, касаясь острым носом моей щеки:
— Если ты сейчас загасишь наир — я убью тебя. Клянусь.
Я молчала.
— Ты слышишь меня, Тарис?
Я с трудом сглотнула, глядя в его мутные глаза, не могла отвести взгляд:
— Это не зависит от меня. Я не умею им управлять.
Он шумно дышал. Запустил руку мне в волосы, зажал в кулак, вынуждая смотреть в лицо. Его глаза горели безумием.
— Я не верю тебе.
Настаивать было бессмысленно — он видел лишь то, что хотел видеть. Но я не сомневалась, что Нордер-Галь сделает то, чем грозит. Его руки казались каменными, пальцы впивались в плоть, заставляя меня извиваться, чтобы ослабить хватку. Я была птицей, бьющейся в силках. Во рту пересохло, вены будто пекло. С каждым касанием замирало в груди, будто я снова и снова прыгала в пропасть. Меня окатывало морозным ветром, кожа покрывалась мурашками.
В висках пульсировал панический страх, хотелось бежать. Все когда-то бывает впервые… Я снова и снова проговаривала это мысленно, но не помогало. Я боялась того, что произойдет. Я боялась не карнеха виссарата. Я боялась мужчину.
Конечно, я слышала множество рассказов. Девчонки в школе вечно о чем-то судачили. Но все сводилось к боли, крови и осознанию собственной значимости, когда все заканчивалось. Они всегда пафосно добавляли про рождение женщины. Но все это было с обычными парнями, такими, как Питер. Я понятия не имела, что нужно ждать от виссарата. Почему я не замучила Розали вопросами там, в лесу? Ведь ей точно есть, с чем сравнивать. Или спрашивала, но не могу вспомнить? Кажется, я помню лишь то, как она с отчаянием призналась в том, что ей было хорошо с полковником Абир-Таном…
Хорошо… Сейчас лишь это было важно. Давало надежду.
Нордер-Галь не отрывал от меня мутных глаз. Казалось, наир завладел им настолько, что он с трудом шевелился. Его пальцы никак не могли совладать с пуговицами на моем платье. Он сосредоточенно смотрел в мои глаза, шумно дышал. Я видела, как вздымается грудная клетка, как тонкая серая майка обрисовывает напряженные мышцы. Еще немного — и он в бешенстве разорвет ткань. Я не хотела этого. Пусть знает, что я не сопротивляюсь ему. Если я не могу ничего изменить — то могу хотя бы не усугублять. Не хочу быть жертвой. Не хочу, чтобы он брал меня силой.
Я осторожно коснулась его обжигающих рук, мягко отводя. Смотрела в перламутровые глаза с крошечными точечками зрачков. Казалось, Нордер-Галь вот-вот сорвется. Я коснулась пуговиц на вороте платья, с легкостью расстегнула и спустила с плеч, чувствуя, как ткань мягко падает к ногам.
Казалось, мой жест вызвал недоверие. Нордер-Галь пристально смотрел на меня, едва склонив голову набок. Будто искал подвох, но не находил. Даже глаза внезапно прояснились, напряженный взгляд полоснул лезвием. Рука жестко легла мне на затылок. Нордер-Галь коснулся лбом моего лба, лишая шанса отстраниться:
— Что ты задумала? — голос стелился шипением змеи, заползал в уши, заставляя цепенеть.
Я сглотнула, попыталась покачать головой, но цепкая рука зажала волосы так, что не позволяла даже малейшее движение.
— Ничего.
Он молчал. Какое-то время шумно дышал.
— Не играй со мной.
Я коснулась ладонью его твердой груди, горячей, как жаровня. Робко провела, ощущая, будто разогретый солнцем полированный камень. Нордер-Галь был словно из камня и стали. Казалось, в него не войдет даже острие ножа, обломится, в лучшем случае оставив едва заметную царапину.
Я вновь попыталась качнуть головой:
— Я не играю. — Я едва узнавала собственный голос: — Я твоя, если ты этого хочешь. Только не будь грубым… Прошу.
Он снова не верил, искал подвох. Мы тонули в острой свежести озона, чувствуя кожей крошечные электрические разряды. Я водила ладонью по его груди, ощущая, как Нордер-Галя бьет едва различимая дрожь. Глаза снова помутнели, зрачки расширились.
Я ощущала себя хрупкой, как никогда. Маленькой, беззащитной, тонкой и слабой. Вся я была в его руках. Мое тело, моя жизнь. Я старалась думать лишь о наире, сделать так, чтобы он не иссяк. Но от меня ничего не зависело. Сейчас я могла думать лишь о том, что вот-вот свершится. Умирала от пульсирующего внутри томительного страха, заставляющего кожу покрываться испариной. Этот страх был ни с чем не сравним, это особенный страх, который впрыскивает в кровь особенный яд, заставляющий покоряться чужой силе и чужой воле. Хотелось либо отсрочить, как можно дольше, либо торопить, чтобы быстрее все кончилось. Но, глядя в лицо Нордер-Галя, я отчетливо понимала, что это не мне решать. Будет так, как решит он. И только так.
Наконец, он разжал пальцы, коснулся обжигающими губами губ, рука придерживала за шею. Он не торопился, будто услышал мою просьбу. Провел кончиком языка по моим сомкнутым губам, по зубам, беспрепятственно проникая в рот. На миг показалось, что нечем дышать. Я шумно вдохнула, пытаясь расслабиться, но это не получалось. Я была напряжена, будто внутри натянули стальную струну, и она издавала тонкий раскатистый звук.
Рука Нордер-Галя сползла по спине, сминая тонкую сорочку, задержалась на талии стальным ободом. Он будто убеждался, что мне некуда деться. Пальцы ловко собрали ткань, и ладонь уже шарила по моей обнаженной спине. Горячая и широкая. Я поймала себя на мысли, что уже давно не обращаю внимания на их руки. Это стало обыденностью — я перестала вглядываться, перестала считать. Нордер-Галь оторвался от моих губ, стягивая через голову сорочку, отшвырнул. Смотрел на меня какое-то время мутными глазами. Был ли он способен думать в этот момент? Я не знала и не горела желанием узнавать. Чувствовала, как сохнет в горле. Казалось, гортань вот-вот потрескается, как пересохшая под солнцем земля. Я не могла даже сглотнуть, а с каждым вздохом будто втягивала песок.
Нордер-Галь коснулся кончиками пальцев моей шеи, заставляя кожу покрываться мурашками. Груди, легко обводя окружность. Обвел сосок, и тот тут же сжался в твердую горошину, заставив меня зажмуриться от смущения. Я сама просила его быть нежным, но эти прикосновения казались такими подлыми. Он слегка зажал сосок между пальцами, запуская по моему телу томительную волну, коснулся, потирая, самой вершины. Тут же прильнул губами, втянул в рот, обводя языком.
Я откинула голову и прикусила губу. Тут же почувствовала, как Нордер-Галь подхватил меня на руки и опустил на кровать. Он склонялся надо мной, как скала. Зрачки по-прежнему были расширены, придавая жемчужным глазам удивительную глубину. Теперь он целовал меня с напором, но я понимала, что он сдерживался. И была благодарна за это. Отвечала, как могла, как подсказывал инстинкт. Но что-то внутри шептало, что это было правильно. Вокруг нас искрило электричество, бомбардировало тело крошечными разрядами, проникало под кожу, просачивалось в кровь. Разгонялось по венам, наполняя тело неописуемой томительной мукой, которая, как в эпицентре, сосредотачивалась в одной пульсирующей точке. Покалывая, холодило виски.
Нордер-Галь стянул майку, отшвырнул на пол. Я видела, как он напряжен, как прорисовываются мышцы, как выступили жилы на шее. Я все еще не верила, что он выполнял мою просьбу. Он притянул меня к себе рывком, оказываясь между моих разведенных ног. Я попыталась подняться, на мгновение теряя рассудок от ужаса, но он молча положил мне на живот тяжелую ладонь. Меня будто откинуло, вжало в кровать. Я задыхалась от дребезжащего морозного запаха с тяжелыми нотами мускуса, сжала пальцы в кулаки, чтобы унять разливающееся по венам бурление. Меня будто ломало, я отчаянно хотела, чтобы он коснулся там, где было мучительнее всего.
Он будто прочел мои мысли. Это касание пронзило током, заставило выгнуться. Я не сдержала судорожный вздох, когда его пальцы задвигались. По телу расползалась волна жара, будто пронзало каждую клетку. Не знаю, с чем можно сравнить эти ощущения. Казалось, я проваливалась в другое измерение через какое-то плотное поле и возвращалась обратно.
Его губы скользили по моему телу, обжигали бедра, живот, грудь. Возвращались к губам и вновь спускались. Я обнимала его, зарывалась пальцами в короткие жесткие волосы, оглаживала широкую спину, покрытую едва заметной паутиной тонких рубцов. Он стыдился этих шрамов — я знала это. Множество старых отметин, оставленных плеткой отца. Они казались ему напоминанием о слабости.
Я тронула кончиками пальцев его взмокший висок, пульсирующую голубую вену, налившуюся так, что казалось, она вот-вот прорвется. Все его лицо выражало невероятное напряжение, в межбровье залегла глубокая жесткая складка. Он отстранился, зрачки сузились. Только теперь я заметила, что он успел полностью раздеться, и я увидела налившийся орган с яркой блестящей головкой. Он показался мне невозможно огромным. Я отшатнулась, чувствуя, будто меня голой бросили в сугроб. Тело будто обожгло. Электричество вокруг меня так сгустилось, что стало больно, будто разом ударило по всему телу. Я задохнулась от запаха озона, ставшего почти невыносимым, закрыла глаза. Запрокинула голову, пытаясь вдохнуть, но тут же почувствовала, как вся боль переместилась и сосредоточилась между ног, ощутила толчок. Открыла глаза, увидела перед собой лицо Нордер-Галя. Он нависал надо мной на вытянутых руках. Склонился к губам.
Боль между ног едва заметно ослабевала, сменялась пульсацией внутри, запускающей томительные волны, будто расходились круги по воде. Нордер-Галь осторожно двинулся, и ощущение усилилось многократно, пронзая меня до кончиков пальцев. Кажется, он испытывал что-то похожее, я ощущала дрожь, которой наполнялось его тело. Боль отошла куда-то очень далеко, но вернулась, когда его движения стали резче и быстрее. Его глаза заволокло, мышцы напряглись так, что чувствовалась каждая жила. Я уже не понимала, что со мной происходит. Перед глазами то темнело, то рассыпались искры. Боль сменялась неописуемыми волнами, в которых искрило электричество. Все тело вибрировало, будто звенело, нагревалось и холодело. Я хотела только одного — чтобы это не заканчивалось. Мозг затуманился, чувства обострились. Я застонала, и Нордер-Галь будто опомнился, зрачки расширились. Он замер, обжог губами мою шею, и я почувствовала, что внутри разливается пожар. Отголоски боли утихали, разряды тока стали мягкими и легкими. Я вновь смогла вздохнуть полной грудью, холодная острота озона уже не обдирала горло.