Я кивнул в сторону корабля. Абир-Тан подозвал одного из сержантов и отдал дисплей дальномера. Зашагал рядом со мной с видом каторжника или обиженного ребенка.
Навстречу спешил Пруст. Мы оба невольно остановились, глядя на мальчишку. Его щеку и надбровье рассекали тонкие линии ровных свежих шрамов, будто оставленных отточенным острием ножа. Пруст морщился — они начинали подсыхать, стягивая кожу. Не самое приятное ощущение. Я вгляделся — он чудом не потерял правый глаз.
— Что с лицом, адъютант?
Он вытянулся, задрал подбородок:
— Асуран, мой карнех.
— Что? — я даже не понял.
— Перилл набросился на меня, ваше превосходительство.
Я нахмурился:
— Что ты несешь, Пруст?
— Я не посмею лгать, мой карнех.
Я даже растерялся. Чтобы Асуран напал без приказа, да еще и на Пруста, которого знает уже три года? Да это просто невозможно. Периллы — преданные птицы, которые всегда оберегают своего хозяина. Меня там не было. У птицы не было повода нападать. Асуран стерег Тарис, но никогда не стерег Пруста.
— Что произошло?
— Я пытался отогнать его от Тарис, мой карнех.
Внутри будто сковало лютой стужей:
— Что с ней?
Мальчишка покачал головой:
— С ней все в порядке, ваше превосходительство. Она здорова. Птица не причинила ей никакого вреда. — Он замялся, будто не решался сказать. Наконец, взял себя в руки: — Мне показалось, мой карнех, что Асуран защищал ее.
Я посмотрел на Абир-Тана, на его вытянутое лицо. Он тоже не знал, что сказать.
Пруст вновь приосанился, протянул руку с зажатым апотом:
— Но я не посмел бы беспокоить вас по пустякам, мой карнех. Полагаю, это неотложно.
Я нахмурился:
— Что там?
— Послание от сиятельного архона.
Я принял планку апота, чувствуя, как похолодели пальцы. Я забыл его в спешке. Всегда, когда сиятельный архон обращался ко мне лично, это касалось Этери. И если архон обращался ко мне сейчас… значит, жирный ланцетник как-то успел нагадить.
Я отправил Пруста к медику, приказав держать язык за зубами. Все же, жаль его лицо — совсем мальчишка. Впрочем, Зорон наверняка сработает так, что шрамов почти не останется. Но все это не имело сейчас никакого значения — я задеревенел внутри от дурного предчувствия. Направился в сторону трапа, поднялся, слушая, как под ногами гудит металл.
Я заперся в кают-компании, пустующей в это время. Абир-Тан зеленел от любопытства, но не осмелился идти за мной, промолчал. Понимал, что я хотел остаться в одиночестве. Но что-то мне подсказывало, что он будет караулить у дверей или пришлет своего адъютанта, чтобы тот сообщил, когда я выйду.
Я припечатал апот на полированной столешнице, накрыл ладонью, не решаясь активировать. Я надеялся, что там только буквы — не хотел видеть лицо архона, слышать его интонации, его паузы… Но, нечего тянуть. Я опустился в одно из кресел у стола, активировал прибор, наблюдая, как разворачивается экран.
Мои надежды не оправдались. Я с напряжением смотрел, как на светлой полупрозрачной поверхности проступает монохромное изображение. Черное на белом, будто нарисованное угольным карандашом. Я приосанился и едва не поклонился. Лишь спустя мгновение опомнился, что это лишь изображение, и сам архон меня не видит. Изрезанное морщинами графичное лицо, которое сейчас казалось старее, чем в действительности, короткие волосы с проседью, обширные залысины по краям лба, тонкие губы. И черные глаза, в которых невозможно было разглядеть зрачки. Такие же, как у Этери. Они были очень похожи. Говорят, подобное сходство лишь укрепляет связи, потому что один видит в другом свое отражение. Мы с отцом были совсем разными.
Изображение замерло рисунком, ожидая полной прогрузки. Дрогнуло, пойдя беспокойной рябью, и вновь стало совершенно статичным. Я откинулся на спинку кресла, вцепился в подлокотники. Хотелось включить запись и отвернуться, слышать лишь голос, информацию. Но я счел это непозволительным малодушием. Слишком большая роскошь. Я провел пальцем по планке апота, и изображение дрогнуло:
— Мне прискорбно, что я получаю важные вести не от тебя, Нордер-Галь.
Повисла пауза. Архон любил многозначительные паузы. Иногда они так затягивались, что приходилось ждать по несколько минут. Он прекрасно знал, зачем это делал. Чтобы собеседник мучился, осознавал свою ничтожность. И свою вину. Даже если ни в чем не виновен. Под этим взглядом все становились виновными.
Наконец, архон разомкнул тонкие губы:
— Я предпочту думать, что не вижу перед собой твой рапорт лишь по техническим причинам. — Голос, искаженный передатчиком, чуть дребезжал. Старик вновь умолк, но в этот раз ненадолго. — Я внимательно ознакомился с отчетом Зорон-Ата. Он сообщает, что вымещение прошло успешно, и тело уцелело. Но пока не заметны явные признаки возрождения моей дочери. Это так?
Я не сразу понял вопрос, точнее, его неуместность. Архон вновь замолчал и пытливо смотрел на меня, прожигая глазами. Только теперь я осознал, что передо мной не запись. Я тут же поднялся, одернул китель. Отсалютовал, как полагается:
— Прошу простить мою дерзость, сиятельный архон. Большая честь видеть вас. Последние события требовали моего внимания. Я лично велел выслать отчет о налете…
— … это я читал в официальных бумагах. Меня интересует другой отчет.
Я счел самым лучшим промолчать. Лишь опустил голову в знак раскаяния. Он имел возможность наблюдать за мной, когда я не был к этому готов. И он, несомненно, увидел на моем лице больше, чем я хотел бы показать. Теперь я вздыхал с облегчением от одной только мысли, что не повернулся к апоту спиной.
— Это так? — архон повторил вопрос, поджимая губы. — Ни следа Этери?
Я кивнул:
— Так, мой архон. Но мы не теряем надежду. Полагаю, прошло слишком мало времени.
Очевидная ложь. Мне казалось, что он считывает ее по моему лицу. Я не просто не хотел возвращения Этери — я боялся его. Потому что Этери уничтожит Тарис — никаких сомнений.
— Зорон-Ат другого мнения.
Я стиснул зубы:
— Зорон-Ат взял на себя слишком большую ответственность, не поставив в известность о возможных рисках ни вас, ни меня. Он скрыл информацию. Я считаю, что он превысил…
— …сейчас меня это не волнует. Зорон-Ат поплатится жизнью, если его эксперимент потерпит крах. Меня волнует только моя дочь.
Я вновь склонил голову и промолчал. Не повернулся язык солгать. Меня волновала только Тарис.
Архон облизал губы:
— Я даю месяц, Нордер-Галь. Если Этери не пробудится, я хочу, чтобы Зорон-Ат снова извлек сущность.
Я онемел. Какое-то время молча смотрел в лицо архона. Значит, толстяк выболтал все. Впрочем, я вполне мог представить его отчет, полный оговорок, призванных прикрыть зад. Но когда он успел? Наконец, я опомнился:
— Но тогда тело умрет. И нет никакой гарантии, что сущность Этери закрепилась в нем. Тогда это бесполезно. Я боюсь совершить ошибку.
Лицо архона не дрогнуло ни единой мышцей:
— А какое нам дело до этого тела? Не вышло с этим — будет другое. Главное, чтобы Зорон-Ат сделал все, как полагается. Надеюсь, ты правильно понял меня, Нордер-Галь. Я хочу, чтобы ты во всем содействовал Зорон-Ату.
Я стоял, закаменев. Даже не замечал, как лицо архона стало бледнеть и, наконец, совсем растворилось, оставив над апотом лишь белый полупрозрачный квадрат, будто чистый лист бумаги.
Месяц. Но что потом?
Я долго сидел в кают-компании за закрытой дверью. Один. Эта прослойка пустоты словно отгораживала, давала иллюзию, что еще есть время. Я будто чувствовал его объем, но одновременно понимал, что это ничто. Месяц пройдет, как один миг.
Месяц…
Этери не пробудится — я понимал это. И больше не хотел иного исхода. Мне не нужна Этери, тем более, такой ценой. Я курил, смотрел в иллюминатор, в мутную осеннюю даль. Накрапывал дождь, бился в стекла, но звук не проникал за изоляцию. Тишина и пространство, заполненное дымом.
Наверняка я знал только одно — я не позволю Зорону убить Тарис. Чем бы это ни грозило. Но, что потом? Архон ясно дал понять, что толстяк неприкосновенен… Если бы только знать, что он написал в своем отчете? Когда успел? Жирный скользкий урод!
Меня почти лихорадило. Теперь Зорон-Ат был для меня, как распорка в горле. Мерзкое чувство на уровне кадыка, которое инстинктивно хотелось сглотнуть. Снова и снова. Казалось бы, что проще — полоснуть по мясистой шее. Но что-то подсказывало, что информация мигом дойдет до архона. Уж, не знаю, как. А это уже измена.
Я почувствовал себя жуком, зажатым в кулаке. На ум приходила лишь одна мысль — привести в негодность метатор. Так, чтобы манипуляции не казались очевидными. И, в конце концов, кто такой этот Зорон-Ат?
Я решительно поднялся, отпер дверь и вышел. Я был прав — Абир-Тан терся в коридоре. Заметив меня, он выпрямился, бросил беспокойный взгляд и направился ко мне широким неровным шагом, приволакивая левую ногу. Напряженное широкое лицо выдавало беспокойство, которое он с трудом пытался скрыть. В последнее время он стал слишком нервным, порывистым. Не замечал за ним прежде. Он всегда больше пил, чем о чем-то переживал. Впрочем, сейчас он оказался кстати.
— Что сказал архон? — он сверлил меня пристальным взглядом.
— Ничего интересного. Как всегда, недоволен положением дел. Считает, что мы бездействуем.
Абир-Тан помолчал, вскинул голову:
— И только?
Я посмотрел в его лицо:
— А чего ждал ты?
Казалось, он хотел что-то сказать, но отвел глаза и промолчал. Я не намеревался делиться тем, что услышал — об этом никто не должен знать. По крайней мере, не теперь. Но Абир-Тан оказался вовремя.
— Я хочу, чтобы ты поднял личное дело Зорон-Ата.
Он повел бровями, замялся. Но спорить не стал:
— Как прикажете, мой карнех. Я передам через адъютанта.
Я покачал головой:
— Нет. Прямо сейчас.
— Такая срочность? — его лицо посерело.
Я лишь кивнул.
Абир-Тан помрачнел. Казалось, даже глотал обиду. Это прочитывалось в каждом жесте, в каждом взгляде. Его