Мы прошли вдоль борта. Я видела лишь россыпь мелких желтых огней в отдалении, слышались приглушенные голоса. Наконец, Розали остановилась. Я заметила смутные очертания легкого катера.
Дверца открылась, и я услышала голос Кьяры:
— Что встала? Садись.
Я не шелохнулась:
— Зачем?
— Нордер-Галь велел тебя привезти.
— А где Пруст?
Кажется, я бесила Кьяру одним своим видом:
— С ним, где ему быть? Либо садишься, либо пошла вон — и разбирайся потом сама.
Я обернулась на Розали, но она уже неспешно пошла обратно. Равнодушно обернулась и снова зашагала. Я покачала головой, посмотрела на Кьяру:
— Пусть пришлет Пруста.
Кьяра вышла из катера, медленно наступала на меня, скрестив руки на груди:
— Ты кем себя возомнила? Ты не Этери, чтобы что-то корчить из себя. — Она покачала головой: — Не Этери.
Я лишь сделала шаг назад:
— Ты хочешь сказать, что Нордер-Галь уехал и не взял с собой Асурана?
Кьяра приблизилась вплотную, и я не успела охнуть, как что-то с резким запахом ударило в нос.
— Как же ты мне надоела.
Я ослабела в одно мгновение, едва не рухнула. Будто сквозь сон почувствовала, как Кьяра усадила меня в катер. Услышала шум мотора. Потом все пропало.
Когда я пришла в себя, мы летели низко над землей в кромешной темноте. Судно сбавляло скорость, наконец, приземлилось с металлическим скрежетом. Кьяра открыла дверцу, вытолкала меня прямо на землю:
— Можешь не благодарить. Переживу.
Она вернулась в катер и под дребезжащий шум двигателя исчезла в ночи.
Глава 27
Я какое-то время лежала без движения, полумертвая от охватывающей слабости. Но разум быстро прояснялся от ночного холода. При падении шляпка слетела с головы, и теперь я лежала, прижавшись виском к стылой земле.
Нужно встать. Иначе я промерзну и заболею.
Я чувствовала себя так, будто кто-то огромный и сильный тянет за шиворот. Или дергает за нитки распластавшуюся куклу. Мне оставалось лишь отдаться этой чужой воле.
Я с трудом села, потерла заледеневшие ладони. Огладила чулки, с каким-то затаенным удовольствием обнаружив, что они остались целы. Бабушка говорила, что настоящая женщина всегда остается женщиной, в каких бы обстоятельствах не оказалась. Пожалуй, все же было во мне что-то от бабушки, раз я не разучилась радоваться вещам. Хотя сейчас это казалось совсем неуместным.
Я нашарила взглядом шляпку, облитую скупым лунным светом. Потянулась, подцепила кончиками пальцев. Стряхнула землю с мягкого фетра и надела. Я с трудом поднялась на неверных ногах, огляделась, чувствуя, как гулко загудело внутри от подкатывающей паники.
Непроглядная ночь. Ветер порывами хлестал тяжелые полы пальто, будто хотел оторвать. Чернота с едва-едва различимой линией горизонта, где в разрывах между обложными облаками виднелись крапчатые заплатки звездного неба. Ни единого звука, кроме воя ветра, ни единого рукотворного огня. Казалось, я задыхалась от этого открытого пространства, будто выкачивали воздух, оставляя вакуум. Я даже тронула шею, делая глубокий вдох.
Он решит, что я сбежала… У меня не было никакого сомнения, что Кьяра выставит все именно так. И он поверит. Может быть… Я прикусила губу, покачала головой в ответ собственным сомнениям. Поверит. С готовностью. И больше не простит. Нордер-Галь будто знал, что я солгу, дав обещание.
Я снова замотала головой, обхватила себя руками, будто жалела. Все это казалось насмешкой теперь, когда я смирилась. Но выход оставался только один — добраться до своих. Раньше, чем меня отыщет Асуран.
Я мучительно вглядывалась в ночную тьму, кружась на месте, прислушивалась, надеясь, что шальной порыв ветра донесет звуки боя, вой сирены или гул двигателей. Хоть какие-то ориентиры. Я понимала, что с каждой минутой теряла время. Если бы я знала, как далеко завезла меня эта стерва? Сколько времени я была без сознания? Нордер-Галь говорил, что Асуран учует за несколько миль. Значит, между нами должно быть очень много миль. Как можно больше. Только так мне станет спокойно.
Я отчетливо понимала лишь одно — мне нужно на восток. Далеко-далеко на восток. Я подняла голову, вглядываясь в небо, но это было бесполезно. Облака нависали кусками набухшей грязной шерсти. Но, окажись ночь ясной, это ничего бы не исправило — я не умела ориентироваться по звездам. Но я не могла позволить себе уснуть или замерзать без движения. Оставалось только одно — идти наугад.
К рассвету я вышла к какому-то поселку. Присела у полуразрушенного бетонного забора, заглядывая в прорехи на редкие дома. Пыталась различить жизнь. Я скорее почувствовала, чем услышала. Так чувствуешь взгляды. Я медленно повернулась, встала, напряженно замерла, ощущая, как пересыхает во рту.
Мужчин было трое, и я сразу понимала, что это не виссараты. Но радоваться было рано, тем более, пока в меня целились из винтовки. Тот, который держал оружие, низенький, коренастый, похожий на кряжистое дерево, направился в мою сторону:
— Покажи руки.
Я вытянула, расправила ладони. Но, казалось, этого было мало.
— Перчатки снимай.
Пальцы не слушались. Я с трудом стащила тонкую кожу, как назло, будто липнущую к рукам. На этот раз подняла руки и растопырила пальцы, чтобы он мог их беспрепятственно пересчитать. Кажется, это давалось с трудом. Мужик мучительно вглядывался, поводил головой. Наконец, опустил оружие, и я облегченно выдохнула.
— Кто такая?
— Меня зовут Марта. Я из Ортенда. Мне надо на восток, как можно скорее.
Мужик молчал, лишь поджимал губы. Неспешно приблизился, смотрел в упор. Серые глаза елозили по лицу. Он потрогал рукав моего пальто, потер в пальцах ткань с видом знатока. Снова уставился прямо в лицо:
— Шмотки откуда?
Я замешкалась, не зная, что ответить. Я даже не подумала об этом. Лишь радовалась тому, что надела пальто, иначе бы уже окоченела.
Я сглотнула:
— Краденые, — первое, что пришло в голову.
Тот кивнул. Щелкнул пальцами по пуговицам:
— А ну, расстегни.
Я снова замешкалась, только через пару мгновений сообразила, что он всего лишь ищет оружие. Я выполнила просьбу, и едва не охнула, когда чужие руки без стеснения обшаривали мою талию, спину, задницу, спускались по ногам. Я терпела, борясь с желанием попятиться.
Наконец, мужик отстранился, кивнул:
— Пошли, воровка.
Я не заставила повторять. С готовностью зашагала вслед за мужчинами и как можно глубже заталкивала в карманы перчатки с шестью пальцами. Шли молча. И я молчала, боясь сказать что-то не то. Мы прошли вдоль бетонного забора со следами копоти, свернули к безликому двухэтажному строению. Кажется, когда-то оно было сельской школой. Об этом напоминал уцелевший кусок вывески и ржавая вертушка на входе.
Мы прошли гулким коридором в мраморной крошке, коренастый дернул ручку одной из дверей:
— Входи.
Я оживилась, услышав, наконец, звук голоса, будто получила сигнал, что можно теперь говорить:
— Мне надо на восток. Как можно быстрее.
Тот лишь кивнул, прикрывая дверь:
— Разберемся.
Он легонько подтолкнул меня, и я услышала, как в замке поворачивается ключ.
Я резко развернулась, стукнула в дверь кулаками:
— Откройте! Откройте! Я из Ортенда!
Но я слышала лишь удаляющиеся шаги.
В груди разлилось жгучее тепло, будто полыхнуло пламенем. Забурлило по венам. Я снова и снова стучала в дверь до жжения в ладонях. Наконец, повернулась, прижалась спиной.
— Чертова Кьяра!
Внутри будто что-то шевельнулось, как плотная волна, как звуковые колебания, как мембрана:
«Белобрысая низкородная сука».
Я опомнилась не сразу. Наконец, замерла, прислушиваясь. Нет, я не говорила это вслух. Это не было моими мыслями… Даже слова казались странными, будто чужими. Не помню, чтобы хоть когда-нибудь произносила слово «низкородный». Разве такое бывает? Но я прекрасно понимала, что это относилось к Кьяре.
Я тряхнула головой, потерла виски: страх, холод, усталость. Почудится, что угодно… Я обхватила себя руками, растирала, пытаясь согреться. Ткань была чуть сыроватой. Я, наконец, огляделась. Должно быть, директорский кабинет или какая-то учительская. Дешевые полированные столы, вспученные обои на стенах. Большое грязное окно забрано незатейливой решеткой. Я выглянула — виднелся лишь бетонный забор и несколько облетевших кустов.
«Какое убожество».
Да… осень лишь все усугубляла, стирая краски…
Я вздрогнула всем телом. Озиралась, будто пыталась разглядеть невидимого врага, который был под самым носом. Но смотрела и не видела. Сердце заколотилось, дыхание вырывалось сбивчиво, шумно.
«Наконец, ты меня слышишь, Тарис…»
Я стиснула зубы, сжала кулаки так, что ногти впились в плоть. Я трясла головой, будто сошла с ума:
— Нет! Нет!
«Наконец-то…»
Глубокий голос с жестким выговором, таким же, как у Нордер-Галя, разносился в моей голове, как эхо. Проникал в кровоток, сводил с ума. Я чувствовала, как запахло озоном, как закололо кончики пальцев. Наир.
Я инстинктивно обхватила себя руками, будто болел живот. Сама не понимала, почему решила, что средоточие этого голоса именно в животе. Но я где-то слышала, что это природный инстинкт — желание прикрыть самую уязвимую часть тела. Я даже села на корточки, охваченная паникой.
«Хватит ребячества. Ты все поняла. Пришла пора познакомиться».
Она была права. Я глубоко вздохнула, поднялась. Сосредоточенно дышала, оправляя пальто. Этери проснулась, как он и хотел. Я не могла просто сделать вид, что ее нет, что все почудилось. Сейчас меня волновал один вопрос. Я задала его мысленно, но не получила ответа. Произнесла вслух:
— Ты слышишь мои мысли?
Кажется, она рассмеялась:
«Нет, к счастью. Я не хочу знать, что происходит в твоей глупой голове».
Я облегченно вздохнула — хотя бы так. Было бы невыносимо осознавать, что кто-то роется в самом сокровенном.