— А кто ты такая, чтобы я вел тебя куда-то еще?
— Благородная Этери, дочь архона Фаир-Сета.
Кабен-Рид скривился без стеснения:
— Если ты сумела обмануть болванов на границе, это не значит, что обманешь меня. — Он вновь повел носом у моего лица, пытаясь уловить наир: — Но ты совсем пустая… Даже нет причины возиться с тобой. Кто ты такая? Зачем пробралась в Виссар-Ат? Если не ответишь добровольно — тебя станут пытать.
Этери фырчала внутри. Она скрестила руки на груди, задрала голову:
«Повторяй».
И я повторяла, пытаясь копировать ее наглость и ее интонации. Пыток я точно не выдержу.
— Ты не боишься, Кабен-Рид, что твоя шея слишком близко? Я проворнее тебя, ты сам когда-то это говорил. Не боишься упасть от удара, которому сам же меня научил?
Слова заставили его посерьезнеть, но не убедили, хоть и заронили какую-то крупицу сомнения. Он все же предусмотрительно отстранился на шаг:
— Об этом знаю не я один.
— О том, что у тебя одно яйцо, размером с куриное, тоже известно всем?
Она обернулась на гвардейцев, будто хотела увидеть реакцию на лицах, но те слишком хорошо выполняли свою работу: ни ухмылки, ни смешка.
Кабен-Рид сдержался, но было видно, что он закипал:
— Это тоже не самый большой секрет.
Этери опустила руки, медленно шагнула к нему, и он приложил усилие, чтобы не дернуться:
— Сообщи моему отцу, что его дочь вернулась.
Она снова заговорила на ушедшем языке, перечисляя титулы, и лицо Кабен-Рида с каждым словом мрачнело. На этот раз чужой язык давался совсем легко, и я точно знала, что говорю без малейшего акцента.
Я подавилась вздохом, когда откуда-то сверху обрушился глубокий низкий голос:
— Привести.
Внутри все съежилось. Этот тембр проникал внутрь, как ультразвук. Но Этери блаженно выдохнула:
«Наконец-то…»
Голос возымел на Кабен-Рида магическое воздействие. Он мгновенно приосанился, задрал подбородок. Какое-то время все же смотрел на меня, неловко склонил голову, будто раздумывал, как поступить:
— Заведи руки за спину, я должен обыскать тебя. — Он оправдывался, это чувствовалось: — Благородная Этери простит возможное оскорбление, зная, что я связан присягой.
Я даже удивилась, что она не выпендривалась, не орала. Отвела руки плавно, будто заигрывала. Выпятила грудь. Мою грудь! Это выглядело бесстыдно, словно она попросту предлагала себя, словно только и ждала его касаний. И они не замедлили последовать. Широкие горячие ладони огладили плечи, пальцы расстегнули пуговицы пальто. Кабен-Рид сбросил его с моих плеч и велел солдатам осмотреть. Сам же с усердием шарил по моему телу, ощупывал через тонкую шерсть халата.
Этери елозила в его руках, как заправская шлюха, подавалась вперед, навстречу. И через мгновение уже сама шарила по его телу, по обтянутой форменной курткой груди. А он будто не замечал. Я чувствовала, что чертова стерва улыбалась внутри:
«Бедный-бедный Кабен-Рид… Он с усердием замолит свои грехи. Так скоро, как только сможет».
Я едва не вскрикнула от таких заявлений, сразу уловив, что она имеет в виду.
«Кабен-Рид слишком примитивен, но сейчас это именно то, что мне нужно. Преданное неутомимое животное…»
— Ты с ума сошла!
Я произнесла это вслух, не сдержалась. Но Кабен-Рид будто очнулся от морока, наведенного этой похотливой сукой. Замер на мгновение, мучительно всматривался в мое лицо, будто боролся с собой. Наконец, взял себя в руки и продолжил обыск. Когда ладонь надавила на раненый бок, я вскрикнула, сцедила выдох сквозь сжатые зубы:
— Больно. Я ранена.
Он промолчал. Лишь поспешно убрал руку и спускался ниже. Ладонь замерла на моем бедре, жгла через ткань. Кабен-Рид запустил руку в карман халата, и я увидела на его ладони знакомую голубую горошину. Он смотрел мне в глаза, и его взгляд становился холодным и жестким:
— Ариш-Андил… — голос будто треснул. Он кивнул солдатам: — Кандалы.
Мои руки тут же завели за спину, запястий коснулся холодный металл.
«Прикажи отпустить! — визг Этери буквально свербил в голове. — Прикажи! Я дочь архона! Я приказываю!»
Похотливая избалованная сучка — вот кто она! Но я повторила:
— Я дочь архона! Я приказываю отпустить меня!
Но мои вопли теперь никого не интересовали. Лишь на плечах затянули плоский металлический обод, будто скованных за спиной рук было не достаточно.
Теперь меня просто толкали в спину. Не церемонясь. Мы спустились по лестнице, снова пошли вдоль наполненного черной водой рва. Миновали несколько подъемных решеток и толстых железных дверей. Наконец, вышли на широкую каменную лестницу и стали подниматься.
Этери с облегчением выдохнула внутри:
«Ведут к отцу».
Но я не разделяла ее радости. Я просто смотрела по сторонам и мучительно думала о том, что петля на моей шее все затягивалась и затягивалась. Все становилось лишь хуже и хуже. Эта стерва вернулась домой, а я оказалась отрезанной от мира, беспомощной, обреченной, лишенной собственного тела. Я даже не сомневалась, что гадина отболтается — папаша радостно примет ее в свои объятья. Проклятая семья воссоединится, а я исчезну. Она окончательно вытеснит меня, как и обещала. И передо мной снова вставал вопрос: что делать? Содействовать ей или упираться изо всех сил? Так я хотя бы угроблю нас обеих. Точнее, попытаюсь угробить…
Эта мысль так терзала меня, что мутнело перед глазами. Я не видела ничего вкруг, лишь серая муть, расчерченная падающими из узких окон полосами света. К тому же, потревоженная рана с каждым шагом наливалась болью, и Этери не могла наложить ладонь, чтобы унять ее. Сейчас мне казалось, что рана воспалилась. Может даже загноилась.
Впереди колыхался короткий серый плащ Кабен-Рида, как волна, и меня начинало мутить. Голову вело, но Этери крепко стояла на ногах. Я уже поняла, что она была не такой худосочной. Может, именно поэтому она так быстро завладела моим телом — была сильнее.
Мы прошли по гулкому коридору, украшенному чередой черных бронзовых скульптур. Я не рассмотрела, что они изображали. Разве это имело сейчас какое-то значение? Кабен-Рид остановился у дверей, караульные приветствовали его привычным жестом — касались правой рукой левого плеча. Двери распахнулись, и мы вошли в просторную залу, украшенную пурпуром. Темный гнетущий цвет, так похожий на засохшую кровь.
Этери встала в центре, посреди каменной мозаичной розетки, напоминающей психоделические круги. Они будто вращались, как неутомимые вечные шестеренки. И это мнимое движение снова отзывалось в голове и накатывало приступом легкой тошноты. Или впрямь вращались…
Я подняла глаза, чтобы смотреть в другую сторону, но тут же обомлела. Прямо на стене, напротив, висел огромный портрет в полный рост, изображающий стройную черноволосую женщину с короткими кудрями. Черный простеганный солдатский китель, длинная распашная юбка. Тонкие смуглые пальцы сжимали свернутое кольцом прицельное лассо. Жгучие черные глаза под прямыми бровями, казалось, смотрели прямо на меня, будто пронзали взглядом, следили. Картина словно имела глубину, была осязаемой. Казалось, в нее можно войти.
Благородная Этери, дочь архона Фаир-Сета.
Именно такой я ее и представляла. Вероятно, помогала чужая синтезированная память.
«Я красива?»
Было странно, что сейчас ее это волновало. Впрочем, лишь вопрос времени. Все закончится — и эту стерву вновь вознесут.
«Я красива?»
Я молчала. Сама не знала. Пожалуй, она была далека от идеала в нашем понимании, но в ней чувствовался угольный жар. Будто под кителем шипело и горело. От этого портрета будто разило спесью и своеволием. Какой бы она не была — портрет не оставлял равнодушным.
«Считаешь себя красивее?»
Чего она так завелась? Я не хотела ей отвечать. Не хватало еще этих бабьих споров по поводу красоты. Я всегда была далека от них.
К счастью, я была избавлена от необходимости отвечать. Под портретом открылась дверь, и я увидела архона.
Глава 34
Всемогущий архон, о котором все виссараты говорили с затаенным придыханием, оказался всего лишь тощим желтым стариком. Я даже опешила. Сухие смуглые руки, торчащие из рукавов какой-то хламиды, напоминающей стеганный банный халат, тонкая морщинистая шея, на которой сидела голова с ввалившимися щеками. Короткий ежик седых волос, будто череп лишь несколько дней назад до глянца выскоблили бритвой. Он походил на больного тифом. Не знаю, откуда пришла ко мне эта ассоциация, но так всегда говорила бабушка про бритых под машинку.
Архон какое-то время стоял в дверях, глядя на меня угольными глазами. Такими же, как у Этери на портрете. И эти глаза будто все перевернули. В них словно сосредоточилась вся сила, вся энергия. Эти глаза не принадлежали отжившему старику. Они горели и жгли.
Гвардейцы, бывшие в зале, замерли в приветственном жесте и склонили головы, будто старательно подставляли их под топор палача. Чуть в отдалении согнулся Кабен-Рид. Лишь Этери не шелохнулась. Наоборот приосанилась, и я чувствовала, как вытягивается мой позвоночник.
Архон не спеша пересек залу, остановился в нескольких шагах и махнул шестипалой рукой, будто отгонял муху. К нему тут же поспешили с креслом, которое подставили под тощий зад. Он опустился, откинулся на спинку. Пальцы нервно вцепились в резные подлокотники темного дерева.
Только теперь гвардейцы позволили себе разогнуться. А я услышала внутри голос Этери:
«Надо же… как сдал отец…»
Но в словах не было сожаления или какого-то дочернего чувства. Она констатировала факт. С тем же расчетом, с каким заносит данные в журнал какой-нибудь лаборант, описывая подопытную крысу.
Архон жег меня взглядом, и я невольно смотрела в его глаза. Не могла ничего поделать. Будто он воздействовал на меня каким-то неведомым магнитом.
Кабен-Рид встрепенулся, сделал несколько шагов, опустился на колено перед стариком: