— При ней было вот это, мой архон, — он протянул раскрытую ладонь, на которой бледнела проклятая горошина.
Архон какое-то время пристально смотрел, и его лицо вытягивалось. Наконец, он подцепил горошину тонкими пальцами цвета табака, вертел перед самым носом:
— Ариш-Андил… — Он помедлил, подался вперед и пристально посмотрел на меня: — Неужели… мне?
Я молчала. Даже чертова стерва почему-то заткнулась внутри, будто нарочно не хотела подсказывать.
Кабен-Рид задрал подбородок:
— Она говорила на ушедшем языке, мой архон. Совершенно чисто.
Старик усмехнулся, посмотрел на него:
— Ты знаешь ушедший язык, Кабен-Рид?
Тот, видно, понял, что озвучил какую-то глупость. И опустил голову, словно признавал вину.
— Тогда как ты можешь судить? Или она все же успела слазать тебе в штаны?
Тот молчал. Наверняка мечтал в этот момент провалиться сквозь землю.
Архон уставился на меня, и под этим взглядом физически становилось плохо. Старик будто незримо касался меня, словно полз по телу отвратительный мохнатый паук. Кожа покрывалась мурашками. Но приходилось терпеть.
— Кто ты такая?
«Ваша истинная дочь, отец».
Мне оставалось лишь повторять. Я не хотела даже представлять, что будет, если архон не признает стерву. Эта проклятая горошина оказывалась какой-то фатальной. Знать бы, что это за дрянь!
Я вздохнула, набрала побольше воздуха:
— Я ваша истинная дочь, отец.
Только сказав, я поняла, что это ушедший язык. Я уже почти не видела разницы, будто знала его с детства.
Лицо старика закаменело. Он сжимал подлокотники так, будто хотел оторвать. И глаза полыхнули нестерпимым жаром.
— Языком можно овладеть. Кто ты такая?
— Ваше возрожденное сокровище, отец.
— Не смей называть меня отцом!
— Тогда как мне называть отца?
Старик поднялся, приблизился на шаг. Старался получше разглядеть:
— Разве дочь может прийти к отцу, сжимая в руке Ариш-Андил?
— Ариш-Андил, посланный вашей едва возродившейся дочери.
Казалось, что железный обод, надетый мне на плечи, накалялся под взглядом архона. Он тяжелел, будто на меня начала давить каменная плита. Тяжелел и тяжелел с каждой секундой. До тех пор, пока я не рухнула на колени. Этери не выдержала, не удержала мое тело. Удар о каменный пол отозвался резкой болью в боку, и меня скрутило.
— Кто ты такая?
— Ваша дочь.
— Кто ты такая?
Меня пригнуло к полу. Я уткнулась лбом в камни и едва слышно подвывала, не в силах больше терпеть. Казалось, мне уже было все равно, чем все это закончится. Еще немного — и я стану умолять, чтобы меня убили прямо здесь. Не знаю, какими умениями обладал этот тщедушный старик, но теперь я прекрасно понимала, почему перед ним так трепетали.
Внутри пульсировало, отдавало в бок, и эти волны боли заставляли тело содрогаться. Я прошептала себе под нос в полном отчаянии:
— Сделай что-нибудь!
Стерва молчала, будто сдохла, наконец. Но без нее я оказывалась совершенно обреченной. Без шансов. На глаза наворачивались слезы, руки давно затекли. Я вжалась щекой в холодный пол, чувствуя, как начинает ломить зубы. Конец. Кто мог хотя бы предположить, что он будет таким?
Мне казалось, что еще немного — и под давлением сломается позвоночник. Но в то же мгновение в животе разлился пожар, будто горели кишки. Усилился нестерпимо, словно рвался куда-то наверх. Толкнулся в грудь, понесся по трахее, не позволяя дышать. Я подняла голову и будто выплюнула раскаленный сгусток. Архона буквально откинуло в кресло.
Старик опешил. На его лице отразилась полнейшая растерянность, смешанная с небывалым восторгом. Он размяк в кресле и, казалось, не мог даже шевельнуться, хоть и бесконечно хотел:
— Этери, мое сокровище!
Меня отпускало. Я все еще стояла на коленях, согнувшись. Ладонь зажимала раненый бок. Не знаю, как эта стерва внутри, но я чувствовала себя обессиленной, раздавленной. Дохлой медузой, вынесенной прибоем на песок. С бескостным желеобразным телом. Единственное, чего я хотела в этот миг — лечь на спину и закрыть глаза. Даже боль меня настолько не волновала — я почти свыклась с нею.
Я посмотрела на руку, красную от крови. Рана открылась, пропитала халат. Крови было так много, что подкатывала паника. Казалось, еще пара капель — и я умру, потому что в теле больше ничего не останется. Я смотрела на онемевшего архона, который сморщился до самого обычного размякшего старикашки, и понимала, что он блекнет перед глазами, размывается, как акварельный рисунок. Меня вело. Мышцы больше не удерживали тело. Но сейчас меня больше заботило то, что я не слышу Этери. Эта мысль мелькнула, как комета, пронзила разрядом: неужели она покинула мое тело с этой раскалившейся энергией?
Дальше я запомнила лишь мягкое безвольное падение. Долгое, будто время остановилось, будто воздух вокруг сгустился до пружинящей плотности и ласково принимал меня. А потом разлилась теплая мягкая чернота.
В болезни можно найти странное чувство, в котором притаилось особое блаженство. Нереальность, иллюзорность, которыми отгораживается измученное тело. Некая мягкость сознания. Порой из него не хочется выбираться, как из объятий уютной прогретой постели. И на ум почему-то сразу приходило воспоминание о снеге, о том, что можно не ходить в школу. А бабушка принесет горячее какао в большой синей чашке и сладкую булочку с маслом.
Я слушала тишину. Ноздри щекотал резкий медицинский запах. Я внутренне напряглась — точно так же пахло в кабинете этого отвратительного жирного медика, Зорон-Ата. Меня на мгновение прошибло паникой, потому что я живо представила себя в непроглядной глубине страшного черного ящика. Но чувствовала под собой мягкие, как облака, перины. Лучшие перины из всех, какие можно только вообразить.
Я разомкнула тяжелые веки, прищурилась на мутный серый свет, который все равно резал глаза. Но это успокоило — ящика не было. Лишь надо мной склонилась мутная фигура. Медик, я даже не сомневалась.
— Моя благородная госпожа, вы слышите меня?
Я молчала, не было сил пошевелить губами. Запахло резче — он поводил чем-то перед самым моим носом, но я видела лишь мелькание шестипалой руки. Хотелось отвернуться от этого зловония, я напряглась, дернулась, но тело мне по-прежнему не подчинялось. Внутри похолодело. Я так надеялась, что эта стерва вышла из меня вместе с тем раскаленным плевком… Но я должна была избавиться от этой вони:
«Не надо, пожалуйста».
— Убери руки, Таби-Мар!
Тот вздрогнул всем телом, отстранился. Лишь спустя несколько тягучих нереальных секунд я осознала, что мои губы произнесли не мои слова. Я моргнула несколько раз, будто отгоняла морок. Послышалось. Может, я не осознала, как повторила за этой стервой. Я уже привыкла за ней повторять.
«Благодарю».
Но я не услышала своего голоса. Он разлился где-то внутри, но чуть иначе, чем я слышу собственные мысли. Будто кричали в пустой колодец или большой гулкий чан. Нет! Нет! Нет! Я не могла покачать головой, не могла сжать кулаки. Я ничего не могла. Лишь смотрела перед собой и часто моргала. Замерла, удостоверяясь, что хотя бы эту малость все еще делаю я. Я… но надолго ли?
Проклятая сука отняла у меня все. Кажется, она поняла, что произошло:
— Таби-Мар, выйди вон. Оставь меня одну.
— Как прикажете, благородная госпожа. Но я должен удостовериться…
— … пошел вон!
Медик поспешно собрал свое барахло, судя по звукам, со столика за моей спиной. Направился к двери, но Этери остановила его:
— Постой.
— Как прикажете, благородная госпожа.
— Не говори моему отцу, что я очнулась. Хочу побыть одна.
Судя по шороху ткани, Таби-Мар поклонился:
— Как прикажете, госпожа.
Кажется, у него не было для этой стервы другого ответа. Похоже, он боялся ее не меньше, чем своего архона.
Я услышала, как закрылась дверь. И повисла мертвая тишина, пропахшая медикаментами. Этери лежала в перинах, не шелохнувшись, и молчала. И я «молчала». Наконец, она не выдержала:
— Истерики не будет? Слез?
«Какой в этом прок?»
— Надо же… Неужели ты умнее, чем я о тебе думала?
Я мысленно пожала плечами:
«Откуда мне знать, что ты думала обо мне?»
Она лишь хмыкнула. Провела ладонью по боку, и я почувствовала под пальцами что-то вроде плотного пластыря. Отголоски тупой боли расползались по всему телу, но это было терпимо.
«Тебе не обидно?»
— Что? — она едва заметно повернула голову — хоть какое-то движение.
«Что ты теперь в теле девки с битым геном?»
Она снова хмыкнула:
— Не переживай. Стоит как следует прогнать энергии, и это тело станет чем-то большим. Если мне так уж не понравится, я уговорю отца найти более достойное тело. Даже если закон запрещает использовать тело виссарата, я уговорю его преступить его. Если не выйдет — преступлю сама.
«Без ведома отца?»
— Не твое дело.
Действительно, не мое. И мне, действительно, плевать. Но я была в том странном состоянии, когда реальность не ощущается. Мне казалось, в таком положении я должна беспрерывно рыдать, убиваться. Но меня охватывало какое-то удивительное равнодушие. Лишь один вопрос вызывал любопытство:
«Что такое Ариш-Андил?»
Надо же, стерва снизошла.
— Его еще называют ядом справедливости. Большая редкость.
«Справедливости? Что это значит?»
— На коже выступают характерные знаки в зависимости от того, как он был принят. Если чужой рукой — черные. Это скажет об убийстве во имя отмщения. А если голубые, как вены, — это значит, принявший яд сделал это добровольно и своей рукой. Наши законы уважают и принимают эту волю. В этом случае не ищут убийцу. И не обвиняют, даже если он известен. Даже мой отец не исключение.
«Какая глупость. Ведь можно просто заставить. Своей рукой. Или подложить незаметно».
Этери пожала плечами: