— Это старый закон. Законы не обсуждают.
Я усмехнулась про себя: кажется, законы чтятся лишь тогда, когда это выгодно.
«Значит… ты думаешь, что этот яд, этот Ариш-Андил… предназначался тебе?»
— Разве это не очевидно?
«Нет. Я нашла это в шкафу, в спальной Нордер-Галя. Там, где прежде хранилась колба… — я замялась, — колба с тобой. Я взяла его без спроса, не понимая, что это… так получилось. Я не собиралась тебя убивать. И он не собирался».
Этери сжала кулаки, комкая одеяло:
— Ты никак не можешь понять, что не имеет смысла выгораживать предателя?
«Я всего лишь за правду. Ты выдумываешь то, чего нет».
Она знакомо фыркнула:
— Женщины всегда смотрели на него. Чего только стоит эта белобрысая подстилка. Чего уж ожидать от девки с битым геном! Помолчи лучше. Засунь в задницу свои оправдания. Мне давно все равно. Нордер-Галя больше не существует. Сначала ты. Потом он. И все встанет на свои места.
Глава 35
Я все понял, едва увидел приказ архона. То, что это было сделано не лично, уже предрекало многое.
Этери вернулась в Виссар. Подчинила ее. Я не успел.
Меня и Абир-Тана сопроводили под конвоем, едва мы ступили на землю Виссар-Ата. Что бы ни наплел в своих тайных отчетах Зорон-Ат, кажется, это не имело теперь никакого значения. Пределы Каш-Тара, неприступной тюрьмы, редко покидают на собственных ногах.
Я впал в немилость — это было очевидно. Но теперь меня это не трогало. Даже эти стены оставались всего лишь камнем, ограничивающим пространство. Я выполнил обещание, данное архону — вернул свою честь. Пусть теперь это и значило так мало…
Я погубил ее… Это единственное, что имело настоящее значение.
Я смотрел, как из щелевидного окна под самым потолком пробивается тонкий плоский луч мутного света. Как кружится в гипнотическом танце мелкая серая пыль. Я никогда не был по эту сторону… Почему прозрение наступает так поздно? Тогда, когда уже невозможно ничего изменить? Как безжалостное изощренное наказание. Когда, оглядываясь, видишь, что все сотворено твоими руками. Изломано, исковеркано, уничтожено. С таким упоением и безумием.
Этери не стоила всех этих усилий. Не стоила и десятой доли. Не стоила слепой любви своего отца. Я знал это. Всегда знал. Если я здесь — значит, договоренность разорвана. Я свободен. От всего… И это приносило небывалое облегчение. Сейчас я надеялся лишь на то, что Пруст сможет позаботиться об Асуране, хоть и ненавидит его всем сердцем. Совесть не позволит мальчишке избавиться от птицы. С моим падением его едва ли оставят на службе. Но он еще так молод, он не пропадет…
Я вздрогнул, когда с шумом открылась гулкая металлическая решетка. Поднялся с узкого лежака. Не сразу поверил своим глазам, когда увидел ее. Лишь спустя несколько тягучих мгновений осознал, что это была не Тарис. Лишь оболочка, будто Этери натянула чужую личину, как перчатку. Даже походка изменилась. Но от одного только взгляда щемило сердце. Несмотря на все мои действия, я до последнего не верил, что это было возможно, такая подмена. Не верил ланцетнику. Лишь исполнял приказ с той честностью, на которую был способен.
Этери подчинила ее — не было ни малейшего сомнения. Это чувствовалось буквально во всем. В посадке головы, в презрительных, чуть приподнятых уголках губ, в каждом едва уловимом жесте. Казалось, даже лицо изменилось. Такая непохожая, как могут быть не похожи день и ночь, она будто наделяла Тарис своими былыми чертами. И сомнения покинули бы даже того, кто до последнего не верил. Я с каким-то небывалым облегчением отметил, что она не обрезала великолепные светлые волосы, не перекрасила, чтобы больше походить на саму себя. Будто издевалась, позволив мне еще раз взглянуть на них. Вероятно, так и было.
Этери сделала несколько шагов, цокая каблуками по камню, остановилась на расстоянии:
— Здравствуй, мой дорогой… Наконец-то, здравствуй, — знакомые губы изрекали чужеродные слова. Этот тон, эта надменность…
Я должен был приветствовать ее так, как полагается приветствовать дочь архона, но отныне я считал себя избавленным от всех обязательств. Эти стены стирали условности. И сейчас я будто впервые ясно увидел, насколько чужой она была. С первой минуты.
— Здравствуй, Этери.
Она скривилась. Привычным движением потирала пальцем о палец, будто вот-вот собиралась издать ими щелчок, точно намеревалась подозвать прислугу. Старый неосознанный жест, который всегда меня раздражал. Я отвык от него.
— Вижу, ты не рад… И твоя глупая гордость не позволяет солгать…
— Разве моя ложь что-то изменит?
Она вновь желчно скривилась, кивнула:
— Значит, ты сознаешься?
— В чем именно?
Этери приблизилась на шаг:
— Я отобрала у нее Ариш-Андил. Эта девка оказалась слишком слабой и быстро призналась.
Я молчал. Значит, Тарис… Я обнаружил пропажу далеко не сразу, лишь когда начал собирать личные вещи. Я уже понимал, что едва ли вернусь на корабль.
Я поднял голову:
— Призналась в чем?
— Что ты намеревался избавиться от меня.
Я даже усмехнулся:
— Ты сошла с ума. Чтобы вернуть тебя, твой отец развязал войну.
Но я прекрасно понимал, что под давлением Тарис могла сказать все, что угодно. Все то, что от нее хотят услышать.
— Мой отец. Не ты. Разве ты можешь объяснить, как Ариш-Андил попал в такие руки, если не сам отдал его?
Я промолчал. Не хотел играть в эти игры. Если Этери что-то вбила себе в голову — ее не переубедить. Никогда.
Она неожиданно подошла вплотную, коснулась кончиками пальцев моей щеки. Сердце кольнуло от того, насколько близко оказалось это лицо. Я едва сдержался, чтобы не отшатнуться.
— Убеди меня, Нордер-Галь. Убеди в своей преданности. Ведь я еще могу все изменить.
Она горячо выдыхала мне в губы, и даже в этом дыхании я видел лишь Этери. Пока не заглянул в лицо.
Я смотрел в эти лазурные глаза, похожие на теплые ласковые озера. И тонул, захлебывался. Я готов был клясться собственной жизнью, что на меня смотрела Тарис. Будто была накрепко заперта и безмолвно колотилась в стекло. Я не видел ничего кроме этого взгляда. Этери не способна так смотреть. Вдруг меня пронзила жгучая мысль: я даже не знал ее имени, не спрашивал. У нее есть имя. Ее имя. Она не Никто, она не Тарис.
И она все еще была здесь.
Глава 36
Я могла лишь смотреть. Биться внутри собственного тела, глохнуть от собственного голоса, как прежде глохла от разливающегося внутри визга Этери. Но я молчала. Просто молчала, не понимая, что чувствую.
Что с ним стало? Или это ужасное место все настолько меняло, что было способно задавить даже Нордер-Галя? По-прежнему высокий, резкий, прямой. Но что-то изменилось. Настолько, будто я видела перед собой кого-то другого, незнакомого.
Каш-Тар — кусок камня в камне. Монолит в монолите. Склеп в склепе. Никакое воспаленное воображение не способно создать то, что я видела собственными глазами. Пока еще собственными… Этери миновала шесть укрепленных ворот гранитной громады, два залитых водой рва, подъемный воздушный мост. Затем мы спустились в бездну, чтобы снова подняться, будто в лифте зловещей шахты.
Здесь было нечем дышать. Будто камни всем своим весом ложились на грудь. Узкие запутанные коридоры, словно мы продвигались по какому-то мистическому святилищу древних. Порой где-то под сводчатым потолком виднелись щели окон, настолько узких, что, казалось, в них даже не способна влететь птица.
Меня морозило, но Этери продвигалась в каменной толще с такой легкостью, будто все здесь было привычно и понятно. Сейчас мне представлялось, что она выбирала это страшное строение площадкой для своих детских игр. Кто знает, может, так и было. Может, интегрированная память и подкидывала эти мысли. Тот, кто вырос здесь, будет либо бессердечным, либо безумным. А, может, одно не исключало другое.
Нордер-Галь казался мне сейчас замурованным, обреченным. Похоже, он сам это прекрасно осознавал. Этери сказала, что мало кто выходил живым из Каш-Тара. Знает она — значит, знает и он…
Стерва касалась кончиками моих пальцев его шершавой небритой щеки. Нордер-Галь отводил глаза, казавшиеся сейчас погасшими, потемневшими, будто зашвырнули перламутровую створку раковины в грязную лужу. В них больше не было безумия, того дикого огня, который заставлял меня сжиматься от страха. Зрачки сливались в треугольник с крошечным просветом в самом центре.
Этери привстала на цыпочки, и мои губы оказались в опасной близости от его сомкнутых губ:
— Убеди меня, Нордер-Галь. Убеди в своей преданности. Ведь я еще могу все изменить.
Я никогда не слышала, чтобы мой голос звучал настолько томно. Бабушка всегда говорила, что умение очаровывать голосом — важная наука. Едва ли не важнее красоты. Я никогда не принимала всерьез эти слова. Какое очарование может быть в комарином писке. Теперь мне казалось, что я была просто ленивой неумехой, которая не осознавала силу собственной женственности. И с моим голосом было все в порядке — я просто не умела им пользоваться. А эта сука — умела. Так, что заставила Нордер-Галя буквально впиться взглядом в мои глаза. И я смотрела, наблюдая, как его взгляд заострялся, как зрачки за секунду сузились до крошечных точек. И мне вдруг ясно показалось, что он смотрит на нее, а видит меня. Меня, запертую внутри.
Я бы хотела отпрянуть, но мое тело, управляемое чужой волей, бесстыдно льнуло к нему. Рука скользнула на шею, нырнула за ворот кителя. Жар его кожи обжигал кончики пальцев и разносился с кровотоком. Сердце расходилось, дыхание тяжелело, втягивая знакомый запах кожи и металла. Эта потаскуха хотела его, и тело охотно считывало эти жаркие сигналы. Впрочем, теперь мне казалось, что она хотела все, что имело член. Это лишь случайность, что сейчас перед ней стоял Нордер-Галь. Или прихоть. Теперь кажется, и шла она именно за этим, а не за мистическим разговором. Похоже, мне просто повезло, что рана задержала ее в постели, и она ограничивалась лишь собственными руками. Я еще не удостоилась чести наблюдать, как становлюсь шлюхой. Надеюсь, я перестану существовать прежде, чем это произойдет.