Я огляделась, насколько позволяло тело. Кажется, все присутствующие ощущали что-то похожее, я замечала, как напряглись лица стоящих у кресла гвардейцев. Но жар так и не покинул грудь, будто расползался, ослабевал. Мне казалось, что Этери сознательно удерживала его внутри, не позволяя выйти. Видно это она и имела в виду, говоря, что архон слабеет. Она могла скинуть его воздействие. И это будет означать, что она сильнее собственного отца. Только сейчас она скрыла это.
Давление исчезло, и Этери, наконец, разогнулась. Архон удовлетворенно кивнул, мне показалось, с каким-то затаенным облегчением. Сухие руки вцепились в черные подлокотники. Старик подался вперед, глядя на жирного медика:
— Ты все подготовил, Зорон-Ат?
Тот согнулся едва не до пола:
— Жду лишь указаний моего архона.
Старик вновь прикрыл веки, кивнул:
— Я приказываю начинать.
Этери едва заметно дернулась — я уловила это. Неужели она волновалась?
Зорон-Ат вновь подобострастно поклонился, обливаясь потом, активировал панель метатора, и по залу поплыл тихий протяжный гул, похожий на отголосок удара по толстой железной балке. Осветилась ниша с колбой, и я вся внутренне сжалась. Мне казалось, если бы мое тело подчинялось мне — я бы рухнула без чувств.
Этери завела руку на талию, отстегнула распашную юбку, оставшись в облегающих штанах. Зорон-Ат разогнул железные скрепы и откинул крышку метатора, являя непроглядное черное нутро, похожее на бархатную бездну. Этери повернулась к Нордер-Галю, губы скривились в улыбке. Я видела, как он побледнел, посерел, слившись со своими волосами, как в глазах почти исчезли зрачки. Это выдавало крайнюю степень эмоционального напряжения.
Этери развернулась, сделала шаг назад, вставая в ящик. Обратилась ко мне совсем тихо:
— Прощай.
Последнее, что я увидела — как полоска света истончилась до тех пор, пока не приобрела толщину волоса и не исчезла вовсе.
Темнота, отсекающая звуки и пространство. Я вновь была зажата в зловещем ящике, будто в плотной непроглядной гудящей субстанции. Я не помнила, как все это было в прошлый раз, словно кто-то заботливо вырезал эти моменты из памяти. Мне представлялось, что было больно. Настолько, что я не могла даже кричать.
Гул оборвался, пространство будто содрогнулось, и мое тело атаковали тысячи тонких иголок. Впивались глубоко, до самых костей. Осталось утешать себя лишь тем, что эта стерва испытывала то же самое. Но разве это имело значение теперь, когда я вот-вот исчезну?
Меня вновь тряхнуло. Теперь казалось, что тысячи поршней что-то тянут из тела через эти тончайшие иглы. Я будто распадалась россыпью крохотных частиц, испарялась и возносилась парами. Искажалась, теряла форму. То, что я все еще что-то чувствовала, приводило в ужас. Я уже почти видела, как мое измененное естество протискивается сквозь тонкие трубки метатора, чтобы скопиться в колбе. Капать в ее горлышко, как капает самогон из трубки дистиллята. Представлялось, что меня растягивают, как сырую лапшу, истончают. Единственное, что пугало больше всего в этот миг — остаться разумной. Я бы предпочла умереть более традиционным способом. Надежным, проверенным. Наверняка.
Вдруг тьму прорезала яркая вспышка, будто на долю секунду включили прожектор небывалой мощности. И снова облепила чернота. Вновь иглы вонзались в тело. И снова вспышка. На этот раз более нервная — моргнуло несколько раз, и до ушей донесся угрожающий электрический треск. Снова и снова. От этой световой стробы уже болели глаза, вспышки атаковали даже сквозь смеженные веки. Потянуло гарью. Едва уловимо, тонко. Осадок жженой химии оседал в горле, заставляя прокашливаться, но совсем скоро густой едкий дым уже душил меня. Казалось, я стояла в самом центре тлеющего костра, и вокруг оставалось все меньше и меньше кислорода. Дым уже заползал в легкие. Еще немного — и я задохнусь вместе с этой стервой. Я чувствовала, как она жадно открывала рот, стараясь глотнуть воздух, но рот наполнялся дымом.
Голову вело. Я слышала, что люди угорают на пожарах. Теряют сознание и задыхаются в дыму. Кислорода не хватало. В груди будто поставили заглушку, а из горла вырывалось едва слышное сипение, которое оборвалось, когда тело прошибло энергетическим разрядом, будто электричеством. Мне казалось, что это напряжение сварило плоть, как кипяток заваривает белок в брошенном в кастрюлю куске мяса. Снова и снова разряд. Я содрогалась, жадно ловила ртом воздух. Казалось, тело рассыпалось от удара на миллиарды разлетающихся частиц. Прахом. Сознание плыло, и я будто падала в бесконечную черную бездну. Раскинув руки. Лицом вниз. И задышала, услышав оглушительный хлесткий хлопок. Так хлопает дверь от сильного сквозняка.
Боль исчезала. Растворялась, уносилась далеко-далеко. Я чувствовала кожей прохладу, гладкую поверхность под собой. Перед закрытыми глазами было серо, но я боялась открыть их. Лежала навзничь, прижавшись щекой к холодному камню, чувствуя ладонями полированную гладкость. Меня окружала тишина, которую временами разрезало лишь резкое электрическое потрескивание. И дым стелился по поверхности, как утренний туман над рекой.
Наконец, я открыла глаза. Увидела совсем рядом стоящего на колене Нордер-Галя. Недвижимого, бледного, с опущенной головой. Он не сводил с меня напряженного взгляда и молчал. Все молчали. А я боялась поверить, что вижу все тот же мрачный зал.
Стерва не шевелилась, будто чего-то выжидала. Может, еще не пришла в себя. От холодного камня, к которому была прижата щека, уже начинало ломить зубы. Я знала такую боль — потом она доползет до виска, и разольется в голове. Чего она медлит?
Я все еще с трудом понимала, что происходит. Все завершилось? Если да, то у Зорон-Ата ничего не вышло. Я все еще была здесь, осознавала себя. И, кажется, единственным правильным решением было теперь — затаиться. Ничем не выдать собственное присутствие. И я ждала, пока проклятая Этери заявит о себе. Терпеливо. И буду ждать столько, сколько понадобится. Недели. Месяцы. Может, годы…
На меня смотрели все. Я чувствовала это физически. Множество замерших, остекленевших взглядов. Но никто не спешил помочь мне подняться. Не знаю, чего они все выжидали.
Где-то в ногах раздался знакомый электрический треск. Меня обдало дымом, будто из выхлопной трубы. Ударило в нос, и я закашлялась, резко поднявшись на руках. Потом села на полу. Повернула голову, глядя на утопающий в угарном черном дыму метатор. Колба в держателе раскручивалась, как центрифуга, подсвечивалась. Она уже не была пустой. На донышке плескалось что-то красное, как кровь. Над приборной панелью пульсировала синяя шкала, а рядом сменялись цифры. Похоже, этот ужасный аппарат все еще работал. Ящик тряхнуло, будто кто-то подпрыгивал внутри, шкала и цифры замерли, словно заморозились. Индикаторы моргнули, и все погасло под аккомпанемент издаваемого метатором парового шипения. Щелкнули отошедшие скрепы, и дверца отошла от тряски. Аппарат выдохнул густой дым и затих. Умер. Я смотрела в открывшуюся черноту и различила кусок серой ткани, блестевший круглой металлической бляхой на нагрудном кармане — китель Зорон-Ата.
Я не верила глазам. Поднесла ладонь к губам, с силой потерла лицо, чувствуя холод собственных пальцев. Мне было плевать, как жирный медик попал внутрь. Я ликовала от одной только мысли, что это была не я. Я вздрогнула, будто опомнившись. Вытянула руку, растопырила пальцы. Поворачивала ладонь снова и снова. Сжимала в кулак, снова разжимала. Осознание пришло далеко не сразу. И я боялась довериться этим чувствам. Но…
Мои руки были моими.
Я могла управлять собственным телом, и сейчас это казалось таким значимым, таким необыкновенным! Мое! По членам раскатывалась возбужденная дрожь, ударяла в виски винными парами. Дурманила так, что хотелось смеяться в голос. Вскочить, делать что-то невероятное, немыслимое. Лишь бы каждый миг убеждаться, что все это мне не снится. Но это обманчивое осознание могло не избавить меня от Этери. Все могло лишь вернуться к исходной точке. И я боялась услышать внутри ее истеричный визг. Отчаянно надеялась, что этого не случится. Как же я хотела верить, что избавилась от нее…
Я вдруг напряглась, похолодела. Поникла, стараясь пригнуться как можно ниже к полу, стать незаметнее. Если каким-то невозможным чудом я все же стала собой — мне отсюда не выйти. Может, я даже не сумею покинуть этот зал. Безудержная радость сменялась липкой паникой. Что сделает этот старик, узнав, что его дочери здесь нет? Если нет. Я боялась поверить, что это так — уже не переживу такого краха. Я бесконечно прислушивалась к себе, стараясь уловить малейшее шевеление этой стервы внутри. Но не различала ничего. Пустота. Спокойная и умиротворяющая. Такая желанная и такая пугающая теперь.
Ко мне подошел гвардеец, и я замерла от страха, будто меня уже держали на прицеле. Но тот лишь почтительно склонился и молча предложил мне затянутую в перчатку руку, чтобы подняться. Я лихорадочно соображала, что сделала бы в этом случае Этери? Принимала поклонение, как должное…
Мне не оставалось ничего, кроме как принять руку. Притворяться, оттягивая время. Я лишь успела поймать напряженный, пугающий взгляд Нордер-Галя, поднялась. Тот так и стоял на колене, утопая в остатках черного дыма, который все еще лениво выползал из-под метатора, по обе стороны от него замерли гвардейцы. Я не понимала, что здесь произошло, почему он на коленях, но сейчас заботило вовсе не это. Сейчас я думала лишь о том, сколько мне удастся продержаться, прежде чем меня разоблачат. Если бы во мне было чуть больше позитива — я бы делала ставки против себя же самой: минута, пять минут, а, может, целый щедрый час…
Я выпрямилась так, что заломило позвоночник, задрала голову. Старалась держаться в соответствии с повадками этой гадины. Пренебрежение и высокомерие… Фальшивое показное смирение перед стариком… Но меня разоблачат сразу же, едва я скажу что-то большее, чем заученную формальную банальность.
Но выбора не было. Я стояла перед стариком и ощущала его пристальный тяжелый взгляд. Он будто пытался понять, кто перед ним: его обожаемая дочь или безродная девка с битым геном? Пока еще он не знал ответ — это хорошо прочитывалось по напряженному желтому лицу. Я не видела его пугающих зрачков, но уже представляла, что вероятнее всего в эту минуту они уменьшились до точек и жалили, будто метали иглы.