лковый и быстро ориентируется в незнакомых вещах[2002].
12 августа 1961 г.
Вечером визит Улина. Сначала он меня рассердил своей неустойчивостью; вернее, я бы сказал, что это — устойчивый американизм, слегка подкрашенный остатками патриотизма. Ему захотелось почитать по истории Земли: есть зубры, которые отрицают теорию эволюции. Я был удивлен, но потом вспомнил разговор с Димитрием Федоровичем Егоровым.
Егоров был умен, философски образован. Был ученым крупного размаха. И вот однажды он сказал мне: «Я вас очень удивлю. Я совершенно не верю в теорию эволюции, особенно, когда дело идет о человеке. Мне бы хотелось знать вашу точку зрения». Я был удивлен: «Но ведь ваши друзья и очень давние коллеги Мензбир и А. Н. Павлов могли бы уже давно и с гораздо большей компетентностью, чем я, познакомить вас со всеми аргументами в защиту эволюции». — «Знаю, — ответил он, — но представьте себе, что я верю вам гораздо больше, чем им. Знания проблемы у них больше, но внутренней искренности, как у вас, у них нет, и потому мне ваша точка зрения гораздо важнее». На это, конечно, я мог ответить только изложением проблемы, как ее понимал. «Да, — сказал он задумчиво, — я понимаю: у вас — вся логика, как в науке мы понимаем ее; она — с вами, и мне сказать нечего, а все-таки не верится»[2003].
30 октября 1961 г.
События: 50 мегатонн[2004] и десталинизация.
По поводу 50 мегатонн — лицемерный и поганый вой всех Европ и Америк: как будто так уж велика разница между 50 и 30 мегатоннами, которые при общем энтузиазме тех же Европ и Америк взрывались в изобилии.
Что же касается до десталинизации, то можно спросить: где же вы, господа, были, когда все это делалось походя и вашими же руками? От вызываемых из заграницы требовали проявления большевистского мужества и честности. Являйся, что бы ни случилось. А ведь вы все, без исключения, хорошо знали всю вздорность, безграмотность обвинений. Где же были ваши большевистское мужество и честность? А расправы с родственниками? Значит, что же, «Zero — Infini» Кёстлера[2005] говорило правду с начала до конца? Казалось, вам мало истреблять неповинных людей. Вы еще от них, во имя партийной дисциплины, требовали самообвинения, признания в фантастических преступлениях, созданных безграмотными невежественными Ежовыми и Ягодами? И какую степень лакейства и подлости вы создали в стране![2006]
1 ноября 1961 г.
Сидел дома, работал и размышлял о Хрущеве. Не могу одобрить его действий. У Сталина все-таки были огромные заслуги[2007].
3 ноября 1961 г.
Какие соображения руководят Хрущевым в его саморазоблачительном раже? Одно ясно: колоссальный вред для дела коммунизма от всей этой выставки грязного и кровавого белья. Трудно сильнее опоганить сорок лет революции[2008].
15 ноября 1961 г.
«Figaro» опубликовало некоторые места из словесных и печатных выступлений Хрущева при жизни Сталина. Отвратительно[2009].
19 ноября 1961 г.
Визит Пренана. Разговаривали мы очень долго. Как и я, он находит, что десталинизация несвоевременна, преувеличенна, что было бы приличнее сохранить Сталинград и трудно предвидеть всевозможные тамошние и здешние последствия этого дела; находит политику Тореза лакейской, а по отношению к здешним делам — слабой, оппортунистической[2010].
28 ноября 1961 г.
День почти всеобщей забастовки. Благодаря тому, что наш сквер окружен госпиталями, мы имели и газ, и электричество, и воду в достаточном количестве. Почта, хотя и с запозданием, прибыла.
Очень дружеское письмо от Fréchet: речь идет о моем мемуаре 1940 года для национальной обороны. M. Flood, американский специалист по линейному программированию, ознакомившись с ним, предлагает его напечатать в «Management Science»[2011]. Fréchet советует мне согласиться[2012].
1 декабря 1961 г.
Очень дружеское письмо от Полянского. Пишет, что научная жизнь становится все более и более интересной и что очень многое изменилось к лучшему, в особенности — после партийного съезда. О самом себе он подробно написал Антонине Михайловне и просит меня ознакомиться с этим письмом; хотел бы поработать еще раз в Roscoff[2013].
4 декабря 1961 г.
Буча, затеянная Хрущевым, дает самые неприятные результаты: полный разброд среди единомышленных партий, который, конечно, повлечет за собой разброд среди государств и ослабление мощи. Боюсь, как бы все это не кончилось в стиле эпилога буссенаровского романа «Тайна доктора Синтеза»[2014]. Пренан, конечно, скажет: «А вам не все ли равно? Ведь к тому времени…». Но мне не все равно[2015].
8 декабря 1961 г.
Утром колебался: выходить или не выходить. Дошел до бульвара: как будто ничего. Дошел и до газетчицы, а там сел на автобус и поехал к Каплану. Я ищу сейчас у него книги для подарков. В этом году как-то удивительно скудно представлена литература. Зато видел любопытный человеческий экземпляр: лицо монгольское, говорит по-русски очень чисто, профессор университета в Анкаре, башкир[2016]. Вся эта совокупность напомнила мне кое-что, и я заговорил с ним о Чокаеве. Так и есть: он его «очень хорошо знал, товарищи». Но товарищи в чем и где? Очевидно, из той же банды басмачей и туркестанских активистов и совершенно не сродни Момыш-Улы. Между прочим, по его сведениям, Чокаев умер от тифа, но ходили слухи, что немцы его отравили[2017].
12 декабря 1961 г.
Визит Улина. Сам того не желая, я его, бедного, очень огорчил. Он стал весело рассказывать начало своей художественной карьеры: «Я уже заканчивал гимназию и предполагал к осени держать конкурсный экзамен в Горный институт. Как-то были у нас гости, и одна девица хотела во что бы то ни стало взять книгу с репродукциями картин: ей было нужно для какого-то технического проекта. Книга была чужая, и ее не давали. Тогда она попросила меня перерисовать картину схематически. Я сделал это очень быстро, и она воскликнула: „Вы мечтаете о Горном институте, а ваше место — в Академии художеств“». Тут я прервал его и сказал: «И это вас погубило?» Сказал весело, совершенно не ожидая той реакции, какая последовала: лицо его изменилось, погрустнело, на глаза выступили слезы, и он явно делал все усилия, чтобы не разрыдаться; ему удалось, но он долго не мог придти в себя. И тут я понял, что и этот вопрос, как, вероятно, и многие другие, связан у него, быть может, со многими больными местами, и мысленно ругал себя за нечуткость и некорректность[2018].
14 декабря 1961 г.
От Каплана я принес Ермилова — биографию Достоевского на английском языке[2019] — для Powell, «Спутник атеиста»[2020] (между прочим, очень хорошо составленный) — для Марселя Гелена и Илью Эренбурга «Люди, годы, жизнь», т. 1[2021] — для кого придется, а прежде всего для себя самого, и весь день с огромным интересом читал эту книгу. Для меня она полна воспоминаний, начиная с того, что Илья работал в 1906 году в партийной организации в Замоскворецком районе, где я был боевым организатором и членом районного комитета. В Париже его пути соприкасались с Симой, а через нее — косвенно со мной; я знал тех же людей, как и он. И дальше, в советские годы, — то же самое. Каждое слово его книги будит во мне воспоминания, и я мог бы добавить к ней несколько сот страниц — комментарии, поправки, добавления. В конце концов придется это сделать[2022].
15 декабря 1961 г.
От Каплана я ничего не принес сегодня, но говорил с ним о книге Илюшки Эренбурга. Я отметил нехороший тон у него всякий раз, когда дело касается чужой репутации, например — по отношению к Фотинскому, который ничем не провинился, кроме своей слепой привязанности к Илюшке. Каплан мне ответил: «А Маяковский? Обратили вы внимание, как Эренбург изворачивается: он не терпел Маяковского, и тот тоже его не терпел; говорить с похвалой о Маяковском ему не хочется, а говорить плохо нельзя, так как… Отсюда — обратите на это внимание — все недомолвки, оговорки, длинноты в отзыве Эренбурга о Маяковском». Вероятно, Каплан прав: насколько я помню Эренбурга в старые времена 1909–1916 годов, он был задирист, говорил дурно о других (его, конечно, тоже не щадили) и симпатий не возбуждал[2023].
29 декабря 1961 г.
С удовольствием читаю английский уютный роман «Paul Kelver» Jerome K. Jerome. У этого писателя репутация легкого юмориста второй зоны, но этот роман — по-видимому, автобиографический — написан очень хорошо, и