26 июля 1962 г.
Совершенное затишье у Каплана: все — в отпуске, за исключением Ивана Федоровича. Цены на советские издания растут, и в настоящее время массовые издания классиков стоят дороже, чем аналогичные издания на французском или английском языке. Научные издания почти уравнялись с заграничными. Еще усилие, и они станут дороже. В смысле качества советские издания гораздо ниже здешних: бумага отвратительная, репродукции скверные, переплеты изнашиваются быстро, даже если книга спокойно стоит на полке. Наконец, в справочных изданиях очень быстро меняются оценки. Я сравнил трехтомную энциклопедию с Б. С. Э. и Б. С. Э. с Малой Советской Энциклопедией. Разницы огромные и часто анекдотические, а после того, как Пикассо получил Ленинскую премию, теряют смысл все эстетические оценки[2034].
30 августа 1962 г.
Побывал у Каплана и принес домой две чисто литературные книги: сборник «В. Г. Короленко в воспоминаниях современников»[2035] и Корней Чуковский «Современники»[2036]. Я уже с большим интересом просмотрел их и с удовольствием прочту.
Как мне не любить Короленко? Я был знаком когда-то с его дочерью Соней. Несколько позже Сима была в литературной переписке с Владимиром Галактионовичем. За год до смерти она послала ему рассказ для «Русского богатства». Он не был принят, но Короленко прислал Симе очень длинное письмо, где признавал у нее несомненный талант, но также полную литературно-техническую неопытность. Сима, которая отрицала старую литературную технику, ответила ему длинным полемическим письмом. В ответ он прислал изложение своего литературного опыта и защиту, логическую и эстетическую, своих взглядов. Сима не согласилась, и в результате произошел обмен приблизительно десятком писем. Последнее, от Короленко, пришло уже после смерти Симы. Я написал ему большое письмо, где рассказывал о ее биографии, тяжелой жизни и тяжелой смерти. Прибавлю еще, что по моим литературным взглядам я был гораздо ближе к Короленко, чем к Симе, и это всегда ее огорчало.
Что же касается Корнея Чуковского, то первый просмотр неожиданно возбудил во мне большую симпатию к автору и к… Анатолию Васильевичу Луначарскому. К нему я всегда относился отрицательно и с насмешкой, и этого никогда не скрывал. На литературном собрании в Париже по поводу сборника пьес Луначарского «Идеи в масках» (кстати, в каком году это было? где-то между 1912-м и 1914-м?[2037]) я выступил с очень резкой критикой, которую начал словами: «Тут нет ни идей, ни масок; есть только декламаторское искусство автора, каковое мы все хорошо знаем, но декламации недостаточно» — и т. д. Анатолий Васильевич отвечал мне, как и другим, вежливо и корректно, но, главное, это происшествие никогда и нигде не отразилось на наших отношениях. И вот об этой человеческой благородной стороне характера Анатолия Васильевича и напомнили мне воспоминания Чуковского. По существу же, я продолжаю думать, что мои слова об «Идеях в масках» были совершенно справедливы[2038].
13 октября 1962 г.
За исключением рынка — дома, за работой. Приходил от синдика маляр по поводу потолков. Перечитал «Les dieux ont soif» par Anatole France[2039]. Первый раз я читал его в 1914 году, с Симой вместе, и он мне не понравился. Я перечитал его в 1918 году, когда Марья Карловна Куприна-Иорданская, мой хороший друг, стала дразнить меня прозвищем Gamelin[2040], каковое стало ко мне приставать и пристало бы прочно, если бы мне не пришлось уехать из Петрограда. По-видимому, сейчас я перечитал роман с несколько иными чувствами и в другом настроении, потому что он мне понравился, с некоторыми оговорками…[2041]
17 октября 1962 г.
Умер Вячеслав Петрович Волгин. В общем, у меня была к нему симпатия, в некоторые моменты — обоюдная. Был он когда-то видным сотрудником «Русских ведомостей» и так и остался, даже после вступления в коммунистическую партию, с психологией приличного русского либерала. Отношения у нас с ним могли бы испортиться, когда он стал ректором Московского университета и, позже, заместителем начальника Главпрофобра. В его первом качестве я говорил ему на совещании профессоров: «Вячеслав Петрович, вы — человек приличный и хороший, я могу вам доверить все: кошелек, жену, семью, имущество. Но вам нельзя доверить университет: вы в нем ничего не понимаете». В его втором качестве он говорил мне: «Владимир Александрович, я хорошо знаю, что вы — не реакционер, не враг, но вы невозможны в качестве декана физико-математического факультета: у вас всегда есть принципиальные возражения, и часто мы не знаем, как вам ответить; подайте в отставку; это будет самое разумное со всех точек зрения». Я взвесил все обстоятельства и подал в отставку. Как марксист и историк он проявил много доброго желания и мало таланта: все те же «Русские ведомости»[2042].
22 октября 1962 г.
Письмо от И. И. Аванесова: наш товарищ по лагерю Арутюнянц нуждается в удостоверении факта его пребывания в лагере, и Иван Иванович просит меня выступить вместе с ним свидетелем. Я сделаю это, но одна вещь меня смущает: Арутюнянц уехал с семьей в СССР уже довольно давно. Каким образом он ищет свидетелей тут? И где же, в конце концов, он находится?[2043]
31 октября 1962 г.
Капитулировали наши на Кубе или не капитулировали? Мне начинает казаться, что — да. Во всяком случае, эта история имеет вид очень неприятный: как будто взбудоражили кубинцев и затем бросили их на произвол судьбы. В объяснениях своих путались и лгали, совсем как Foster Dulles в свое время, а затем, как ни в чем не бывало, сознались. Уж лучше было не начинать[2044].
1 ноября 1962 г.
Несмотря на праздник, я побывал у Каплана в магазине; к моему удивлению, и Каплан, и Иван Федорович были там, и даже оказалась для меня пожива: томик «Высшая алгебра» из «Справочной математической библиотеки»[2045] и том, посвященный Белинскому, из прекрасной серии «Литературные мемуары»[2046]. В этом томе в числе прочих имеются воспоминания Димитрия Петровича Иванова, троюродного брата Белинского и его товарища по гимназии, университету. А это возвращает меня к моим детским годам. Сын этого Иванова, Владимир Димитриевич, был сослуживцем моего отца, близким другом нашей семьи и крестным отцом моей сестры Нади. Он очень много рассказывал, со слов отца, о Белинском. Как жаль, что ничего у нас не записывали. Может быть, в старых тетрадях отца еще можно было бы что-нибудь найти, но где эти тетради? У моей сестры Нины, об участи которой мне ничего неизвестно[2047].
8 ноября 1962 г.
От Каплана принес небольшую книжечку Михлина по интегральным уравнениям[2048] и очередной номер «Природы». В этом номере — несколько статей о Луне, в том числе статья Михайлова[2049]. Я посмотрел ее и пожал плечами: вот тоже удивительная карьера. Сейчас он — директор Пулковской обсерватории. Когда-то, в бытность на этом посту А. А. Иванова, люди удивлялись, каким образом такое ничтожество… и т. д. Но Иванов, по сравнению с Михайловым, был светило. Начало карьеры Михайлова — его лекции по астрономии в Коммунистическом университете Свердлова. Это были сверхпопулярные лекции, сопровождаемые диапозитивами и т. д. Для таких аудиторий Михайлов — идеальный лектор, и его коллекция диапозитивов обильна и хорошо выполнена. Но, помимо этого, он ничего не имеет за душой, кроме книжки о вычислении солнечных затмений[2050]. Это уже не наука, а элементарнейшая техника. Сверх того у него ничего нет. И вот статья в «Природе»: нищенски скудна, и не упомянуты существенные вопросы. Куда же ему до Фесенкова![2051]
11 ноября 1962 г.
Итак, вчера к 19 часам я прибыл к Тоне, захватив кстати для Мишки «Лекции об уравнениях с частными производными» Петровского[2052]. Почти следом за мной прибыли супруги Sautet, а затем — Мишка с высоким худым господином восточного типа. Это оказался бактериолог из Эривани Evrik G. Afrikian, директор лаборатории микробиологии Армянской Академии Наук. Он — здесь на семь месяцев, очень скучает (жена его — в Эривани), очень благодарен Тоне за ее гостеприимство.
Через несколько минут мы оказались за столом и продолжали начатый разговор, который быстро превратился в общий, прерываемый, для меня, саморазоблачениями Тани, которая на этот раз была моей соседкой. Я не хочу даже и записывать — ради нее — всего, что она наговорила. Знает ли Тоня все, что я узнал вчера, и если — да, то что же она собирается делать?
Африкиану (странная фамилия) тридцать лет с хвостиком. В вопросах истории нашего века, касающихся Европы, Америки (где уже побывал), России, Советского Союза, невежественен до наивности. Очень добродушно, добросовестно, неуклюже пытается защищать не защитимое, опровергает советские же документы и, поставленный лицом к лицу с ними, раскрывает рот и беспомощно замолкает. Мы все много ели и пили за процветание СССР, не исключая и Sautet