[1520], Л. А. Лопатин с его бородой, полное отсутствие эксперимента).
Естественно, Волошин потерял доверие, бросил Москву и уехал за границу (значит, были на то средства), где работал в Геттингене и разных других местах; потерял и там доверие из-за Вундта (действительно, ничтожество) и вернулся в Москву, уже — на физико-математический факультет, и имея 25 лет. Окончив, стал ассистентом В. А. Михельсона, создал ему репутацию, рассорился с ним и уехал за границу. Так он докатился до нашего времени, сохранив всецело свой индивидуализм и создав себе независимость (завод ему дает chiffre d’affaires[1521] в 120 миллионов). Недавняя потеря сына, в котором он видел своего преемника, очень поразила его и очень понизила работоспособность, хотя то, что остается, значительно превышает средний уровень[1522].
19 декабря 1950 г.
Из последнего номера «Match» узнал о смерти Веры Михайловны Данчаковой. Она умерла в Лозанне два месяца тому назад; по какой причине, неизвестно. Статья, подписанная профессором Rochat (не знаю, кто это такой), содержит бездну вранья, начиная с утверждения, что последняя книга Веры Михайловны («Le Sexe»[1523]) была посвящена ему. О Вере Михайловне нужно будет здесь рассказать. С ней в нашей жизни было связано много значительных перемен[1524].
20 декабря 1950 г.
С Верой Михайловной мы познакомились осенью 1925 года: она пришла ко мне на прием в Народный комиссариат просвещения, где я заведовал в то время научным отделом[1525], и поразила огромной энергией, напористостью и бесцеремонностью. Приехав из Америки, чтобы «с энтузиазмом» работать для Советского Союза, Вера Михайловна хотела во что бы то ни стало побывать всюду, повидать всех интересных лиц, предложить свои услуги, стать членом партии.
Первым долгом сделала мне подарок: stylo американской фабрикации; я резко отказался, и она с недоумением сказала: «Я побывала у Луначарского, у Петрова, у Яковлевой, и все они взяли, а вы сопротивляетесь; нехорошо с вашей стороны», — и сунула стило мне в карман. Затем: «Я слышала, что вы — ученый; как хорошо, что ученые идут с советской властью и есть ученые-коммунисты; вы, вероятно, не единственный», — и она была очень удивлена и разочарована, узнав, что я — беспартийный. «Странно, странно», — повторила несколько раз. Далее: «Вы, наверное, женаты? Как вы живете? Я хотела бы побывать у вас, познакомиться с вашей женой… Послушайте, пригласите меня на обед». Что было делать? Я пригласил, — тем более, что и нам самим было интересно поговорить с ней.
Чтобы стол не был слишком пустым, я пригласил также моего старого друга, воспитанного у нас моими родителями, Сашеньку, иначе говоря — инженера-технолога Александра Александровича Зильберсдорфа, который жил в то время в Ульяновске и был там главным военным инженером. Получилась неожиданность: увидев ее, он произнес: «Верочка», а она прищурилась и ответила: «Сашенька» — и потом обратилась ко мне: «Вы нарочно это устроили?» Я ничего не понимал. Оказалось, что когда-то, очень давно, в 1896 году, Вера Михайловна считалась его невестой. Он был студентом Технологического института, а она — юной курсисткой. Они даже гостили в имении его отца под Полоцком. Брак не состоялся, чему впоследствии оба были очень довольны, но встретились они радостно, и мы с ним, при каждом его приезде в Москву, бывали у Веры Михайловны.
Во время обеда Вера Михайловна с большим интересом разговаривала с тобой и обещалась взять тебя на работу к себе в лабораторию; обещание сдержала. В свою очередь я расспрашивал о ее работах в Америке (раньше ничего о ней не слышал) и все более убеждался, что это — женщина со знаниями, инициативой и… отвратительным характером. Вечером мы поехали с ней в Большой театр на балет «Эсмеральда, дочь народа» — совершенно глупую переработку романа[1526]. Но балет, с точки зрения артистической, был великолепен, и Вера Михайловна с восторгом говорила: «Как счастлива я находиться в Москве! В Америке ничего подобного не увидишь, и вы, люди чужие и незнакомые, встретили меня так ласково… Там этого нет».
На следующий день у меня был долгий разговор с начальником Главнауки Федором Николаевичем Петровым, который первым делом спросил: «Что она сказала вам о причинах своего приезда?» Ее версия, которую он уже знал, была такова: работая для помощи голодающим в 1921–22 году и побывав с этой целью в России, Вера Михайловна преисполнилась симпатии к созидательной деятельности советской власти и решила при первой возможности вернуться на родину и работать для своего народа. Ф. Н. Петров с улыбкой сказал по этому поводу: «Может быть, в некоторой степени это и так; будем любезны и сделаем вид, что это совсем так, но нужно, чтобы вы знали, в чем дело». И он показал мне секретное досье, из которого вытекало, что после некоторых происшествий в ее семье, о которых я и сейчас считаю излишним распространяться, для нее создалась морально невозможная обстановка: при полном отсутствии вины с ее стороны американская буржуазная лицемерная мораль заставила Веру Михайловну покинуть Колумбийский университет в Нью-Йорке и подумать о возвращении на родину.
«Что вы думаете о ее научной физиономии?» — спросил меня Петров. Я уже успел ознакомиться с научным досье Веры Михайловны и дал ему самый благоприятный отзыв. Он выслушал и сказал: «То, что вы говорите, совершенно сходится с оценками наших экспертов-биологов; мы поддержим ее и дадим ей возможность работать. А как вы оцениваете ее характер?» Я засмеялся и ответил: «Вы ее уже видели и с ней разговаривали. Нужно ли мне вдаваться в подробности, когда я вижу, что мы с вами думаем совершенно одно и то же?» Он расхохотался и сказал: «Чудесно. Значит, поищем для нее лабораторию, где она никого бы не съела и где ее никто бы не съел».
После долгих поисков и разговоров по телефону выяснилось, что репутация у Веры Михайловны была прочная. Ее хорошо помнили по ее пребыванию в Москве, когда она писала и защищала свою диссертацию[1527]. Общий говор был такой, что лаборатория, где она появляется, превращается в pétaudière[1528]. Один Сергей Гаврилович Навашин, академик, директор Тимирязевского института[1529], согласился, по разным дипломатическим соображениям, взять Веру Михайловну к себе при условии, чтобы ее лаборатория была совершенно изолирована и сама она ни во что не вмешивалась[1530].
26 декабря 1950 г.
Идея поместить ее в Тимирязевский институт была очень неудачной. Этот институт не принадлежал к обычному типу научных учреждений. Его задачей было, с одной стороны, развитие марксистской философии на почве научно-исследовательской работы в области естествознания, с другой стороны, внедрение в естествознание означенной философии. В институт было введено некоторое небольшое количество настоящих ученых, но в области философии и марксизма они были совершенно некомпетентны. С другой стороны, в него было введено очень большое число квазимарксистов с естественно-научным образованием и еще большее число таковых же без всякого образования.
В то время, как в других институтах мы всячески заботились о высокой квалификации и на должностях действительных членов и старших научных сотрудников везде работали ученые с крупной квалификацией и со значительным числом научных публикаций, в этом институте огромное большинство ответственных работников не имело никакой квалификации и не могло представить ни одной научной работы. Чтобы прикрыть эту срамоту, во главе института был поставлен С. Г. Навашин, очень крупный ботаник с мировым именем, но его помощником и заместителем был Сергей Степанович Перов, агроном-химик, специалист по молочному делу, ныне — коммунист, а до революции — член Союза русского народа, приученный царским режимом к наушничеству и доносительству и сохранивший эти привычки после революции. В институте делалось черт знает что. С. Г. Навашин стонал, протестовал, часто бывал у меня, чтобы плакать мне в жилетку, проделывая то же самое в кабинете Федора Николаевича Петрова, и находил полное сочувствие.
Но я, как беспартийный, не мог ничего поделать, а Федор Николаевич, как партийный, тоже ничего не мог. Как раз случилось так, что в первые же дни моей работы в Наркомпросе в качестве заведующего научным отделом, мне принесли список действительных членов и старших научных сотрудников для пересылки в Государственный ученый совет с нашим заключением. Я просмотрел список и ахнул: он состоял из абсолютно невежественных людей. Я отослал его обратно в институт с отказом. Перов прибежал ко мне разговаривать; я остался при своем мнении. Он обратился с жалобой к Петрову; тот выслушал его и меня и присоединился к моему мнению. Перов заявил, что будет жаловаться в ЦК. Не знаю, жаловался ли он, но с тех пор на меня посыпались доносы.
И вот в это самое учреждение была направлена Вера Михайловна с ее требовательностью, настойчивостью, с ее резким языком и полным незнанием обстановки. В принципе она не должна была бы иметь дело с Перовым, но всеми хозяйственными делами занимался именно он, и С. Г. Навашин, хотя и имел на этот счет (в том, что касалось Данчаковой) твердые указания от Петрова и от меня, поостерегся нарушать прерогативы своего заместителя и направил Веру Михайловну именно к нему. В результате получился полный саботаж и приблизительно такое же положение, как много лет спустя здесь, в Институте Ротшильда