. Во всяком случае, степень доктора была достигнута, и после отставки Brumpt его преемником оказался Galliard, а Lucien Brumpt поджидает своей очереди.
С научной точки зрения нужно признать огромную энергию Brumpt, который объездил почти весь свет для добывания паразитологического материала и, действительно, добыл его огромное количество. Но его научная мысль никогда не поднималась выше простого описания, его эксперименты были лишены тонкости и доказательной силы, и поэтому Сорбонна, которую он не любил, не признавала его настоящим ученым. Отсюда неуспехи Brumpt при выборах в Академию наук. Первое время он ставил свою кандидатуру по секции зоологии, и это настолько раздражало академических биологов, что, когда Brumpt, после ряда провалов, поставил свою кандидатуру по секции «économie rurale»[1573], она и там провалилась.
Не помогла даже «паразитологическая» болезнь Brumpt. Он привез из Америки клещей — распространителей крайне скверной лихорадки, и так как в его лаборатории хранение опасного материала велось небрежно, то был укушен собственным клещом и долгое время находился между жизнью и смертью. Газеты (реакционные) подняли шум: в ряде номеров фигурировали сенсационные заголовки, портреты Brumpt и членов его семейства (каждый имел свою рекламу) и их биографии. Сам он превратился в гениального ученого, которым, как Пастером, должна гордиться Франция. Его тесть, скромный практикующий врач, сделался «представителем плеяды научно-мыслящих врачей, на которую весь мир смотрит с уважением и завистью». Ничто не помогло.
Во время этой болезни сотрудники Brumpt, и ты в том числе, отнеслись к нему с редкой сердечностью и по очереди посещали его в госпитале и потом — в частной клинике для выздоравливающих. Среди них была одна еврейка, а Brumpt был антисемитом, и вот что произошло во время ее визита. Brumpt сидит в саду в кресле; ее приводят. Он протягивает ей два пальца и покровительственно говорит: «Садитесь, пожалуйста». Она садится. Тогда Brumpt достает из-за своего кресла портативный урильник, делает при ней пи-пи и затем, протягивая ей два пальца, говорит: «До свидания, я очень благодарен за ваш визит». Вернувшись в лабораторию, она долго плакала и потом долго не могла примириться с этой непонятной и нелепой выходкой. Сочувствующие Brumpt лица пытались объяснить это его болезненным состоянием, однако со всеми другими он был всегда корректен[1574].
15 августа 1951 г.
Политические взгляды Brumpt были самые реакционные: фашист, антисемит, он сочувствовал всей душой гитлеровской Германии. К нему постоянно приезжали на стажировку немецкие паразитологи, и, когда наивные люди спрашивали у них, где собственно они собираются применять свои познания колониальной паразитологии, немцы самым спокойным образом отвечали: «В наших собственных колониях, которые у нас украли союзники и которые скоро к нам вернутся. Нам особенно ценна практика у Brumpt, поскольку у него есть материалы из Того, Камеруна и других областей Африки».
Иногда Brumpt принимал на работу немецких паразитологов: эмигрантов-евреев и антифашистов; часто это бывали люди с крупными именами в науке. Brumpt третировал их так же, как и всех остальных подневольных работников: платил гроши и не позволял ни минуты времени затратить на личную научную работу. Был крупный скандал, когда один из них напечатал где-то за границей собственную работу, выполненную тайком от Brumpt.
И все-таки Brumpt любил хорошую работу, дорожил тобой и даже принимал для тебя заказы из заграницы — Бельгии, Италии, Мексики, Южной Америки, Соединенных Штатов. Для него это служило хорошей рекламой, давало материальную выгоду, и он отчислял для тебя некоторую долю.
К лету 1935 года наше материальное положение было неважно и не предвиделось возможности куда-либо поехать на каникулы. Brumpt должен был уезжать в длительную командировку в Азию, и его озабочивало, как будет без него работать биологическая станция в университетском имении в Richelieu. Неожиданно он предложил тебе поработать там за дополнительную плату, а меня пригласил жить в Richelieu в качестве платного гостя лаборатории. Нас это очень устраивало, — тем более, что я работал над моей «Математической биологией», и лабораторная библиотека представляла для меня интерес.
Поскольку мы знали натуру Brumpt и не ожидали от него никакой бескорыстной любезности, нас очень удивило его предложение. Но когда в начале августа 1935 года мы приехали в Richelieu, то сразу поняли, в чем дело. Brumpt справедливо опасался, что без него мужской персонал лаборатории превратится в холостяцкое общежитие с неряшливостью, женщинами и т. д. Вытянутые физиономии сотрудников Brumpt сразу показали нам всю горечь их разочарования. При нас, конечно, эта вольная жизнь становилась невозможной[1575].
16 августа 1951 г.
Упомяну о случае с бедным Jojo — обезьянкой, к которой ты привязалась в Richelieu и которая трогательно привязалась к тебе. Jojo сопровождал нас на прогулках: всюду бегал, играл и от времени до времени возвращался к нам. Участь его была предопределена: прививка паразитной болезни до exitus letalis[1576]. Ты предложила Brumpt выкупить эту обезьянку, но он ответил резким отказом и поторопился сделать прививку, которую от времени до времени возобновляли, и всякий раз Jojo вырывался и бежал к тебе под защиту. Болезнь его прогрессировала, началась деформация лицевых частей, распухание, и в конце концов он умер. Этот случай стал широко известен в парижских зоологических кругах и комментировался далеко не в пользу Brumpt.
В плюс Brumpt можно поставить то, что он, по твоей просьбе, взял к себе на работу шалопая и бездельника Игоря Марш-Маршада, который погибал и был близок к босячеству — и внешне, и внутренне. Ты решила произвести спасение, и это удалось. Некоторое время Игорь работал очень плохо, лениво и тебе приходилось много делать за него, чтобы Brumpt не выгнал его. И вот, в конце концов, Игорь образумился, заинтересовался работой, заслужил уважение Brumpt и свое собственное, и теперь он — ценный научный работник.
По мере приближения к войне Brumpt становился политически все более и более нетерпим: он «понимал» Гитлера во всем — и в оккупации Рейнской области, и в присоединении Австрии, и в захвате Чехословакии. Когда началась война, он выгнал из лаборатории всех иностранцев, и тебя в том числе. Ты и сама собиралась уходить от него, так как эта работа мешала твоей собственной научной, и с моим закреплением в Recherche Scientifique мы материально не нуждались. Но самый факт такого грубого проявления ксенофобии окончательно порвал симпатию к Brumpt, и впоследствии, когда он стал звать тебя к себе, предлагая выгодные условия, ты отказалась.
Немцы «наградили» Brumpt: во время оккупации «французская» газета «Au Pilori» поместила его в список евреев, прокравшихся во французскую науку, и посвятила ему очень неодобрительную заметку. Это пробудило его патриотизм, но после освобождения он, конечно, попал в американскую колею. И тут его подстерегло несчастье: удар с частичным параличом, отставка и тщетные стремления возобновить научную деятельность. При его активной натуре он очень страдал. После нашего несчастья он послал мне, через Galliard, выражения соболезнования[1577].
19 октября 1951 г.
Только что узнал о смерти академика Лейбензона. Еще одна законченная страница и одним хорошим человеком меньше. Я с ним встретился довольно курьезным образом.
Это было очень давно, почти пятьдесят лет тому назад, в 1902 году, осенью. Я был студентом-первокурсником, но два года самостоятельных занятий высшей математикой дали мне значительную подготовку и возможность критически отнестись к читаемым курсам. Критика относилась не к профессии: я был заранее полон восхищения перед Московским университетом и его деятелями. И сейчас, через полвека, могу сказать, что мои тогдашние учителя ни в чем не были ниже того среднего уровня, с которым я встретился впоследствии в иностранных университетах. Но курсы их и программы были весьма элементарны и меня не удовлетворяли: я хотел большего. И вот на стенах коридора вижу объявление: продаются курсы анализа Jordan, Picard[1578] и другие математические книги, все — на французском языке. Я подсчитал свои ресурсы и немедленно отправился.
Вхожу в указанную комнату каких-то номеров около Варварских ворот, где меня встречает молодой человек маленького роста с черной бородкой и растрепанной шевелюрой: Лейбензон. Я сразу вижу, что это — не торговец, не спекулянт, и задаю ему вопрос:
Я: Как можете вы расставаться с такими книгами?
Он, смеясь: Сразу видно первокурсника. Позвольте поделиться с вами данными из моей биографии. Год тому назад я окончил наш факультет и был оставлен при университете по чистой математике. И на меня напало раздумье: мне стало душно, меня манила и манила живая жизнь. Я бросил все и вот — снова студент, на этот раз — в Высшем техническом училище.
Я: Что же, вас привлекает карьера инженера?
Он: А хотя бы и так? Но скажу вам правду. Я хочу найти применение в технике для моих теоретических знаний. Может быть, я вернусь в университет, но обогащенный всем тем, что даст мне техническая школа. И не относитесь к технике с презрением. Знаете ли вы, что графическая статика — чистая поэзия? Недаром великий Максвелл отдал ей столько творческих усилий.
Я не знал этого. Затем мы перешли к книгам. Он задал несколько математических вопросов, чтобы определить мою подготовку, и сказал: «Я бы советовал вам приобрести и Жордана, и Пикара. Пикар имеет больше блеска и педагогического таланта, но он — классик, а мы все-таки вышли из той эпохи. Жордан более современен и более труден. А вы, как, боитесь трудностей?» Я, конечно, ответил, что — нет. Очень хотелось взять оба курса, но мои ресурсы позволяли мне только один. Я сказал ему это; он ответил, что в таком случае рекомендует Жордана, и предложил свои услуги, если встречу какие-нибудь затруднения. Я, конечно, поблагодарил и унес Жордана… В моей жизни настала эпоха, о которой мой остроумный и сумасшедший товарищ Г