4 апреля 1953 г.
Сенсация дня: извещение ТАСС относительно преступных врачей. Как и думали мы с Пренаном, все обвинения оказались вздором; показания были даны под пыткой, и виновники из бывшего Министерства государственной безопасности арестованы. «Врач» Лидия Тимашук — главная доносчица — лишена ордена Ленина. Все это имеет чрезвычайно скверный вид и дает повод для очень неприятных догадок и обобщений на прошлое.
Несколько недель тому назад я писал Dehorne, что, даже если заговор [врачей] имел место, говорить о нем не стоило: настолько скверное впечатление производило все это, настолько возбуждалось недоверие даже в близких нам кругах, среди французской интеллигенции. Dehorne ответила мне глупейшим образом, в стиле старушки от Гуса или Антонины Михайловны, осуждая тех «интеллигентов, о которых вы (т. е. я, В. К[остицын]) говорите, у которых Пражский процесс[1666] и кремлевские врачи вызвали смятение». Это смятение, вполне обоснованное, чрезвычайно усиливается сегодняшним сообщением.
Я побывал в магазине у Каплана, говорил с ним, его служащими, клиентами; потом поехал с пасхальным визитом к престарелым Алексеевским, и там мы обсуждали все это. Общее недоумение: «Ага, они признаются, что у них пытают. Значит, и в предыдущих процессах показания были вынуждены пыткой». — «А почему они об этом говорят? По любви к правде? Ха-ха-ха! Значит, Берия хочет кого-то топить или кто-то хочет его топить». Напомнить, что и здесь всюду пытают — и у французов, и у немцев, и у англичан, и у американцев — невозможно: это значит признать пытку нормальным явлением. Для меня это невозможно: я — старый социалист. «Ага, значит и все недавние процессы в Праге, Будапеште[1667], Софии[1668], Бухаресте[1669]…» Что тут можно сказать? Мы же, и в самом деле, ничего не знаем.
В понедельник, конечно, в «Humanité» будет статья; я мог бы написать ее заранее, но скверно то, что она никого не убедит — ни среди врагов, ни среди друзей. Увы, лучше, может быть, было бы амнистировать этих врачей в недавнем постановлении. Тоже, по правде говоря, не решение.
В опубликованном списке пятнадцати реабилитированных врачей — наш приятель и, можно сказать, домашний врач Владимир Филиппович Зеленин. Мнение наше о нем всегда было скверное: пролаза, ж…лиз, интриган, чего изволите, всегда к услугам начальства. Если начальство не в милости, В. Ф. («котик», как мы его звали) повертывается спиной, а если начальство снова в милости, он тут как тут: «Я столько думал о вас…» Но в роли отравителя я себе его не представляю, разве по приказу[1670].
6 мая 1953 г.
Письмо от Нины Ивановны. Она — в Granges: заботится о помещении и животных в отсутствии Софьи Николаевны, которая с Gilbert укатила в Англию. Нина Ивановна испугана: Николай Лаврентьевич попросил ее прислать удостоверение о пребывании его в Frontstalag 122 в Compiègne. Где все эти бумаги, она не знает, потому что Софья Николаевна забрала все бумаги отца как его «наследница». Я ничего не понимаю: ведь Николай Лаврентьевич жив, и было бы естественнее, чтобы все это находилось у жены. Или, может быть, Нина Ивановна не является юридически женой Николая Лаврентьевича, и дочь, в согласии с британскими предрассудками, не признает за ней никаких прав[1671].
9 мая 1953 г.
После завтрака — визит Пренана. С тех пор, как мы виделись, произошло много событий: история с советскими кремлевскими врачами закончилась именно так, как должна была закончиться, и как мы с ним были правы несколько недель тому назад! Я принес ему показать стебли какого-то растения в вазе и спросил, какой процесс тут происходит. Он заподозрил что-то мудреное и начал глубокомысленно гадать. При каждой догадке я неизменно говорил: «Нет», и, наконец, Пренан с недоумением замолк. «Как же вам не стыдно: вы — председатель кружка юных мичуринцев, и не видите, что тут происходит auto-eclaircissement[1672]».
Мы долго хохотали, и Пренан рассказал о работе одного мичуринца, который пришел к нему в лабораторию и попросил в качестве темы для диплома повторение опытов над крольчихами. Пренану не хочется, страха ради иудейска, ставить у себя эти опыты, и он направил мичуринца к Teissier. Этот, по той же причине, направил его к L’Héritier, который совершенно не враждебен идеям Лысенко, и, так как он — не коммунист, для него нет причин избегать этой проверки. Молодой человек проделал опыты с совершенно отрицательным результатом, и менделизм оказался торжествующим. Это так поразило мичуринца, что он попросил дать ему другую, более безобидную, тему, благополучно ее закончил и получил свой диплом. Мы долго разговаривали с Пренаном о перспективах[1673].
14 мая 1953 г.
Визит Нины Ивановны. Она и больна, и нервна, и крайне раздражена против всех и всего. Рассказывала много и крайне сбивчиво. Падчерица — в Англии, скоро вернется, отбирает у Нины Ивановны ее последние деньги. Нина Ивановна продолжает делать книжные карточки для Тираспольского.
Имела большое волнение: входит в магазин неизвестный, заявляет, что он — полицейский комиссар, присланный за ней специально из префектуры. «Ага, — ответила Нина Ивановна, — значит, меня высылают. Слава богу». — «Нет — разъяснил комиссар, — вас не высылают и не вышлют, но префектура желает вас видеть». Ее повезли на автомобиле, и в кабинете у префекта какой-то высокий чиновник сказал ей, что норвежский принц Олаф говорил с французским посланником о ее тяжелом положении и просил выяснить, чем можно помочь. Посланник написал на Quai d’Orsay[1674], откуда обратились к префекту полиции, и вот: «M-me, что мы можем сделать для вас?» При состоянии ее нервов она просто облаяла своего собеседника, — иначе это я назвать не могу. К какому выводу пришла префектура и что Quai d’Orsay напишет в Норвегию, она не знает. Что касается до визы, то в консульстве ей сказали: «Ждите, теперь скоро».
Николай Лаврентьевич получил, наконец, внутренний советский паспорт в обмен на заграничный, и ему обещали ускорить визу для Нины Ивановны. Очень медленно спешат; еще Вольтер придумал хорошее словечко для этого способа работы: pococurante[1675]. Здоровье ее явно подорвано: боли в области сердца, кашель, тошноты после питания, а она ест мало[1676].
10 июня 1953 г.
Четвертый раз мой день рождения проходит без тебя. Мне исполнилось 70 лет. У меня очень странное чувство неправдоподобия, когда я ставлю эту цифру. Я так хорошо помню все, начиная с очень раннего возраста, приблизительно с полутора лет — даже, может быть, раньше, потому что помню себя еще не умеющим ходить, а ходить я начал очень рано.
Кто-то из наших писателей сказал, что все мы — переодетые мальчики, переодетые в седые волосы или в их отсутствие, и это очень верно. Ни морально, ни интеллектуально, ни физически я не чувствую себя более старым, чем молодые (или более молодые, чем я) люди, которых встречаю. Но знаю, что очень многое из нормальной человеческой жизни ушло и не повторится.
Не повторится твоя дорогая надежная ручка, моя родная спутница в течение тридцати трудных лет. Дом, мой дом, о котором ты говорила мне часто, когда мы сидели на берегу моря в Ментоне осенью 1949 года: «Знаешь ли ты, где твой дом? Это — я». Всем существом я чувствовал, что это — глубокая правда.
Не повторится хорошая человеческая близость, которая была у нас и без которой так трудно жить. Я — человек не слабый и по натуре одиночка, но так часто, так часто одиночество бывает невыносимо. И после нашего настоящего счастья я не хочу никаких суррогатов[1677].
12 июня 1953 г.
Фильм «Глинка»[1678] меня разочаровал. Это — сусальная биография из Четьи-Минеи[1679]. Зачем превращать Глинку в то, чем он не был? Жизнь его достаточно хороша и так. К чему же присусаливать и пересаливать?.. Артистка Орлова играет его сестру Людмилу, которая вышла замуж за Шестакова. А где же сестра (она ведь тоже была близка с братом), которая вышла замуж за Измайлова и породила Александра и Федора Николаевичей Измайловых? Мы знали их, когда я был еще ребенком, и у них хранились многочисленные глинкинские реликвии. Я помню картину, привезенную им из Италии: это был пейзаж с колокольней, украшенной настоящими часами; довольно безвкусно, но всем тогда нравилось.
Старший Измайлов, Александр Николаевич, был очень одарен музыкально. Впоследствии он стал директором частной музыкальной школы в Москве. Дети его, куча девочек, были по возрасту между мной и сестрой Надей, и мы с ними постоянно играли. Одну из них в шутку зачислили в мои невесты. Помню одно чаепитие у них и беседу старших о только что появившемся романе Беллами «Взгляд назад». Впервые тогда я услышал рассуждения о прогрессе и жизни через сто и даже тысячу лет. Это было в 1891 году, осенью, и мы жили в доме Измайловых в Смоленске. Мне было восемь лет.
Младший Измайлов, Федор Николаевич, был бравым гвардейским полковником, ремонтером гвардии. В 1893 году он поехал на выставку в Чикаго показывать русских лошадей и русскую езду, имел большой успех, но прогорел и поступил в лакеи к Рокфеллеру, чтобы заработать на обратную дорогу. Как-то хозяин сделал ему замечание, что он не умеет стоять за спинками стульев. Он ответил: «В этом нет ничего удивительного. Я привык сидеть, а не стоять за стульями». За это он был изгнан и нашел место конюха, которое в течение года позволило ему скопить деньги на возвращение. Когда у него спросили, почему он не обращался в консульство, он ответил: «А мое служебное положение?» И в самом деле… Он не был женат, но у него имелась незаконная дочь Ольга Почтарева — очень красивая девица с русалочьими глазами, года на два старше, чем я. Воскресенья она проводила у нас, и я всегда ходил провожать ее. Она мне немного нравилась, но романа не вышло.