И, наконец, из глинкинской родни, через женщин, был Гризо — реалист[1680], которого семейный совет поселил у нас под строжайший надзор моего отца. Он тоже был необычайно одарен: прекрасный скрипач и талантливый поэт, но лентяй, не способный к усилию. Из него вышел управляющий акцизным округом, и там он тоже был дилетантом. Мы знали еще много родственников Глинки — сенатора Бера и т. д., и в детстве я слышал кучу рассказов о нем и его семье, но все это забылось. Жаль[1681].
14 июня 1953 г.
Получил неожиданно оттиск от Гумбеля. Он — в Нью-Йорке в университете Колумбия, где при техническом факультете занимает скромное место консультанта, очевидно, по статистике. Это — весть из далекого прошлого. Мы познакомились еще в Москве, куда он был приглашен Рязановым для приготовления к печати математических рукописей Маркса. Знакомство возобновилось в 1933 году здесь, в Париже, куда Гумбель сбежал из Гейдельберга после водворения Гитлера у власти. Опасность угрожала ему по признакам политическому (он был активным антифашистом) и расовому (еврей; жена — чистейшая немка). Французы устроили его в Статистическом институте при Лионском университете. В 1940 году, после французского разгрома, ему удалось перебраться в Америку; там он и остался[1682].
24 июня 1953 г.
Итак, о вчерашнем дне. Утром — в Ivry; я думал, что это будет мой последний визит перед отъездом[1683], но мне очень хочется съездить еще раз, и я поеду завтра.
Вечерний концерт: как и полагается, никогда эти франко-русские торжества не начинаются вовремя, и вчера на афишах и на билетах стояло: начало — ровно в 20 ч. 30 м., а на деле — три четверти часа опоздания. Я сидел очень близко к сцене, и кругом меня были люди из советского посольства и консульства: любезный Ефимов и крайне грубые и глупые мои непосредственные соседи. Откуда берутся такие гоголевско-щедринские типы? При Гоголе это были бы Держиморды и Кувшинные рыла, при Щедрине — лица из глуповской хроники, а сейчас они, самотеком, — коммунисты и ответственные советские чиновники.
Из концерта выпал самый крупный магнит: Нелли Школьникова захворала. Скрипач, который занял первую половину первого отделения, был очень хорош. Я не сравню его, конечно, с Хейфецем, Менухином и… Нелли Школьниковой. Но он — несравненно крупнее любого французского скрипача, за исключением Ginette Neveu и Jacques Thibaud, с которыми вполне сравним. Далее был пианист, специализирующийся на Шопене. По крайней мере, все, что он играл, было из Шопена, и закончил сонатой Скрябина, тоже неподалеку от Шопена. Очень неплох, но со слабостями и неровностями, и у него дурная манера держаться перед публикой: встряхивает волосами и придает лицу задумчиво-романтическое выражение, в стиле салонных пианистов. Вторая часть концерта была занята Малининым, который блестяще исполнил «Картинки с выставки» Мусоргского[1684] и что-то из Debussy. Публика принимала их восторженно, и я сам отхлопал ладоши.
Несколькими рядами ниже сидели Фролов с Анной Васильевной и Hadamard. Я не видел Анны Васильевны со времени нашего к ним визита в 1946 году; чувствовал, что ей хочется заплакать, мне — тоже, и наша встреча вышла неожиданно сердечной. Hadamard был очень мил. Были и еще знакомые лица: Francis Cohen с женой. Но главный сюрприз оказался в метро. На Étoile влезаю в вагон, а там уже — Фролов с женой и с ними — Тоня с Танькой.
Я не видел Тоню с 1951 года — с тех пор, как она не ответила на ряд моих писем и без всякого повода прервала наши добрые отношения. В свое время я не записал этого, потому что ее поведение, после 20-летней дружбы с нами обоими, было для меня очень неприятно. В дружбе я, как и ты, постоянен и очень терпим и считаю, что бросаться хорошими друзьями не следует.
Итак, влезаю в вагон, становлюсь рядом с Фроловым, и Тоня, как ни в чем не бывало, протягивает руку и начинает приветливо разговаривать. Танька, которой 13 лет и которая выглядит на все 18, делает, как всегда, хмурое лицо: не забывает шлепок, который получила когда-то от меня. Так возобновились отношения — добрые или дурные, не знаю[1685].
10 октября 1953 г.
Вчера вечером неожиданно пришел художник Улин, мой товарищ по Компьенскому лагерю. Год тому назад умерла его жена — после сорока лет совместной жизни. Как настоящая жена художника, она верно делила с ним весьма трудную жизнь, с голодовками, полным отсутствием элементарных удобств. Умерла от рака, который вдруг развился неожиданно, по крайней мере — для него: из его рассказа я заключаю, что она знала о своей обреченности и молчала. Он просидел у меня вечер, пообедал со мной и все уговаривал заказать ему твой портрет[1686].
19 октября 1953 г.
Письмо от Гумбеля, очень печальное и очень характерное для него. Жена, которую мы знали, умерла от рака почти год тому назад, и письмо его отражает состояние, мне хорошо известное. Они были вместе 27 лет, и для него, как пишет Гумбель, она была верным, мужественным и прекрасным спутником жизни, как и ты для меня. И так оно действительно было; я помню их вместе, и таково наше впечатление. Он говорит, что жена терпела страдания со сверхчеловеческим мужеством, как ты, мое сердце. Мысли его обращаются к ней в каждый момент, как мои к тебе к концу четвертого года нашей разлуки. Маленький Гарольд, их сын (мы его тоже видели), — теперь инженер авиации, работает в Калифорнии для американского отечества. Положение Гумбеля, как он пишет, часто бывало материально невыносимым, и сейчас оно неустойчиво. Он работает в университете Колумбия в Нью-Йорке, не занимая, по-видимому, высокого места, и, может быть, именно этим объясняется его стремление обратно в Германию и, к его конфузу, в Западную Германию. Прошедшим летом он получил приглашение на летний семинар в «свободный» университет в Берлине, иначе говоря — в Тризонию[1687]…[1688]
20 октября 1953 г.
После завтрака, прочитав рецензию в «Фигаро», отправился смотреть «Юлия Цезаря», американский фильм по Шекспиру[1689]. Пьесу я когда-то видел в Художественном театре, и не только видел, а в качестве статиста — римского гражданина № 14 — участвовал в уличных сценах (сидел на крыше дома) и — сенатора №? — в убийстве Цезаря. В каком это было году? 1902? 1903?[1690] Я жил в студенческом общежитии на Малой Грузинской и выиграл талон на эту работу. Москва была полна разговорами о спектаклях (не из-за меня), и все с восхищением говорили об огромной археологической работе, выполненной для этой постановки, об участии ученых-«романистов», русских и итальянских. Ушатом холодной воды была рецензия проф. Ф. Ф. Зелинского, насчитавшего свыше 150 грубых ошибок. Что бы он ни говорил, постановка была замечательной. И сколько бы ему пришлось насчитать ошибок в этом американском фильме?[1691]
22 октября 1953 г.
После визита к Каплану смотрел, наконец, вторую часть «Петра Великого»[1692]. Первую мы с тобой видели, и она нам очень понравилась; это было перед войной. Вторая часть так и не добралась до Парижа, и сравнительно недавно ее стали выпускать в клубных просмотрах. После выхода в коммерческую сеть мне как-то не удавалось посмотреть, и только сегодня я добрался до нее. Что же сказать? Мне кажется, что она значительно слабее первой. И, кроме того, меня всегда шокируют вопли без удержу о наших победах. В первой части их было гораздо меньше: совершенно естественно, потому что до Полтавы мы знали очень много неудач. Вторая часть именно и открывается Полтавским боем и содержит еще битву при Гангуте. Как будто победные крики уместны, а все-таки в их обилии есть что-то неприятное, особенно после победоносной войны, неприятное и опасное: этот тон — «шапками закидаем» — может дать очень тяжелое поражение. И притом истерика на тему «русская сила», «русская мощь» и т. д. как-то не вяжется с коммунизмом[1693].
9 ноября 1953 г.
Вчера я с большим любопытством сидел в Salle Pleyel, наблюдая публику, которая заполняла его, и вспоминал, как 8 ноября 1947 года мы с тобой находились около Palais de Chaillot в огромной толпе, которая росла и росла и с открытием дверей сразу заполнила и переполнила огромный зал. В этой толпе две трети принадлежали тем, которые больше не ходят на эти годовщины. Вчера русских было сравнительно мало, по крайней мере — вокруг меня; «сочувствующих», обывателей левого толка, — тоже мало; кругом меня были активные члены французской [коммунистической] партии.
Знакомых не было никого: издали заметил Анну Васильевну Фролову (она меня тоже заметила); ее супруга около нее не было, из чего я вывел, что он будет на эстраде; так оно и оказалось. Видел еще издали Francis Cohen с женой, но не подходил к ним: слишком их лысенкизм противен. Как и полагается, занавес поднялся с опозданием. На сцене сидел почетный президиум, в том числе и советский посол Виноградов. Начались речи: генерал Petit, профессор Weill-Hallé, Fernand Grenier, Alain Le Léap (ему особенно много аплодировали) и т. д. и, наконец, короткое приветствие произнес Виноградов — произнес с отвратительным акцентом, язык у него заплетался. Это уже недопустимо. Неужели в такое важное место, как Париж, нельзя найти грамотного посла? После него — короткий перерыв и фильм «Адмирал Ушаков»