26 декабря 1955 г.
Только что вернулся от Алексеевского. Лидия Михайловна скончалась сегодня утром в десять минут первого, и его мучит, что вчера он ушел от нее [из госпиталя] в 20 часов и не остался с ней до конца. Вчера были именины его и их убитого на войне сына. У него впечатление (откуда?), что она сознавала это и делала все возможное, чтобы не умереть в тот день. Мы с ним очень долго разговаривали о жизни и смерти и на посторонние темы. Я старался его отвлечь, и на время мне это удалось. Хоронят ее в четверг 29 декабря на кладбище Bagneux, но нужно явиться к десяти часам утра в церковь на rue Daru. Она была неверующей, он — тоже, но… сила традиций: он — из духовных, а она — из сибирского крепкого купечества. Он хочет поместить некролог в «Русских новостях» и прочитал мне его. Жизнь их была в некоторые времена бурной и разнообразной, как и моя. Мне вспоминается, как мы с ними познакомились летом 1949 года в St. Maurice, как некоторое время «воевали», как потом сблизились. Они уехали в Париж, а мы с тобой мучились в Menton и в Париже, и нам было не до поддержания знакомств. И после нашей катастрофы они неожиданно и очень хорошо проявились[1768].
8 января 1956 г.
Помещаю здесь биографию Лидии Михайловны, которую Александр Николаевич опубликовал в номере № 552 «Русских новостей» 30.12.[19]55:
Л. М. Алексеевская
После продолжительной и тяжкой болезни 26 декабря в Париже скончалась Лидия Михайловна Алексеевская, доктор медицины парижского университета.
Л. М. Алексеевская родилась в 1878 г., в глухой амурской тайге, на золотых приисках своего отца М. С. Бродовикова. Образование получила в Томской женской гимназии: на русском Дальнем Востоке в эти восьмидесятые годы прошлого века не было еще полных среднеучебных женских заведений. В 1897 г. уехала за границу для продолжения своего образования. Вернувшись на Дальний Восток в 1903 г., она вышла замуж за А. Н. Алексеевского, тогда преподавателя «философии наук» в благовещенской духовной семинарии и истории русской литературы в благовещенской мужской классической гимназии. Впоследствии он был городским головой Благовещенска (1917), председателем Временного Амурского правительства (1918), председателем Амурской областной земской управы (1919) и членом Учредительного собрания.
Приняв участие, вместе с мужем, в революционном движении 1904–1908 гг., Л[идия] М[ихайловна] подверглась аресту в 1905 г. в Благовещенске. В 1906 г. она эмигрирует, вслед за мужем, в Японию. В Нагасаки принимает участие в работе революционного издательства «Воля»; едет, по поручению этой организации, для революционной работы во Владивосток и Никольск-Уссурийский; в феврале 1907 г. снова подвергается аресту во Владивостоке. Возвратившись летом того же года в Благовещенск, она осенью снова уезжает за границу, на этот раз окончательно покидая родную землю. Дальше опять Япония, потом Соединенные Штаты, Бельгия и, наконец, осенью 1909 г. Франция.
Уже в сорокалетнем возрасте Л. М. Алексеевская поступила в Париже на медицинский факультет. Это были годы первой мировой войны. Лидия Михайловна работает в качестве экстерна у профессора Дюфура в госпитале Брусэ и Матернитэ[1769] и у профессора Варио в госпитале Анфан-Малад[1770]. Девятьсот семнадцатый год принес новые заботы и тревоги: крушение материального благополучия, полная оторванность от мужа, уехавшего в Россию «делать революцию»…
Воспитание сына, его успехи, возвращение мужа дали покойной два десятка счастливых спокойных лет. Потом пришла вторая мировая война. Единственный сын мобилизован. 5 июня 1940 г. он пал смертью храбрых в сражении на Сомме. Этот удар непоправимо подорвал здоровье Л[идии] М[ихайловны], и последние пятнадцать лет ее жизни были годами скорби и тоски. Материнское сердце в конце концов не выдержало.
А. А[лексеевский]
Побывал вечером у Hadamard. Я не видел их довольно давно. Hadamard очень постарел за несколько месяцев. Жена его подбадривает, в частности — рассказом об их пребывании в Индии. Они побывали у знаменитого предсказателя, который даровал Hadamard сто лет жизни. Как будто он не очень этому верит, но, когда жена сказала: «Значит, тебе остается еще десять лет», заметно огорчился.
Присутствовали обе дочери — старшая M-me Picard, замужняя и, к несчастью, парализованная, и младшая Jacqueline. Я помню ее юной девицей, а сейчас это — старая дева, почти старуха. Вся ее жизнь — в политике: она — коммунистка. Мы говорили очень много о выборах, об образовании правительства, о перспективах. Она предвидит переход к Front populaire[1771] в три этапа: первый — образование кабинета правого центра с перебежчиками из Front republicain[1772], второй — образование кабинета левого центра, третий — Front populaire у власти. Всех занимает ответ Herriot на коммунистические предложения после отрицательного ответа социалистов.
После разговоров мы с Hadamard занялись математическими делами, но он очень скоро устал[1773].
10 января 1956 г.
Визит Нины Ивановны: она получила визу сроком на три месяца и принимает меры к отъезду. Хлопоты ее длились ровно четыре года. Невероятно[1774].
13 января 1956 г.
Шесть лет с того дня, когда, выбив дверь в ванной, я нашел тебя полупарализованной на полу: ты стонала. Я повторял: «Юлечка, Юлечка, что случилось?» Ответа не было, и я не понимал, почему, почему не слышу твой родной голос. Я не знал еще, что больше никогда его не услышу. Вызванная мной Марья Михайловна [Гомолицкая] сделала инъекции и написала на бумажке: «Эмболия в левое полушарие мозга; паралич правой половины тела, потеря речи». Так началась наша четырехдневная агония. В Ivry было солнце; я принес тебе розы, какие ты любила; с ними у нас связаны и самые счастливые и самые горькие минуты нашей жизни[1775].
17 января 1956 г.
В эту шестую годовщину нашей разлуки я привез тебе цветы и нашел там очень красивые розы от Пренана. Я был уверен, что он придет после завтрака: так и случилось. Не успел он далеко отойти от двери, как появился Улин, который пробыл у меня до 21 ч., и вслед за ним (они встретились у входа в сквер) неожиданно (потому, что утром он прислал мне письмо и предлагал назначить время и место свидания) пришел Алексеевский, с которым мы беседовали до полуночи. Я отлагаю записи до завтра[1776].
18 января 1956 г.
Алексеевский вчера был очень рад поговорить о своем прошлом; в каждом слове чувствовалась мысль, обращенная к Лидии Михайловне. Я так понимаю это и не мешал, не перебивал. Он рассказал мне вкратце свою жизнь, в особенности — свое пребывание в Сибири, а также историю, действительно, очень интересную, семейства Лидии Михайловны. Ее отец был золотопромышленником, разбогатевшим во время золотой горячки в области между Леной и Амуром. Все его тринадцать детей пошли своими путями, кто в революцию, кто в науку, а кто в «служение» человечеству. Александр Николаевич собирается писать роман-хронику этого семейства. По-моему, стоит. Свой квартирный вопрос он разрешает правильно: приглашает жить к себе своего старого школьного приятеля, тоже одинокого человека, потерявшего и жену, и сына.
Улин внял моим настояниям и возобновил свою художественную деятельность по двум направлениям: во-первых, пишет две картины для салона Независимых; во-вторых, преподает основы скульптуры молодым протестантам, с которыми его свел местный пастор (Улин — протестант); заметно повеселел.
С Пренаном говорили о многом вразброд. Удивительны эти академические круги: «знающие люди» уверяли его, что M-me Pacaud вышла замуж. Думаю, что это — вздор: она стареет, ласкает своего ласкового кота, совершенно не заботится о своей наружности, мысли ее всецело в прошлом. Чего только не выдумают люди! Уверяли же Маргариту, да еще как настойчиво, что я женился![1777]
4 февраля 1956 г.
Умер Borel. У нас с ним никогда не было большой симпатии, но я обязан ему многим — и в смысле научном, и в смысле житейском. Таково было его свойство: сначала обескуражить, а потом сделать больше, чем от него ожидали. Несомненно, это был крупный математик хорошего французского типа, сыгравший большую роль не только своими работами, но и своим организационным влиянием: редактор ряда важных научных серий. Наряду с этим — полное отсутствие здравого смысла и в науке, и в жизни: и в теории вероятностей, и в теории множеств он занимал позиции, лишенные всякой логики, абсолютно нелепые. Например, его утверждение, что события со слабой вероятностью никогда не осуществляются, его «миф об обезьянах-дактилографах»[1778], направленный им же в защиту религии, его экономические измышления, которыми полна книга о «случае»[1779], и т. д., и т. д. Смешно, конечно, говорить о его политической роли в качестве депутата и эфемерного морского министра (все, что он сделал в этом смысле, сводится к наименованию подводных лодок именами крупных математиков). С полным непониманием ужаса своей точки зрения он писал о необходимости в будущей войне истреблять поголовно население во вражеских странах