4 июля 1957 г.
Сенсация в Москве: Молотов, Каганович, Маленков и Шепилов изгнаны из Президиума ЦК, из ЦК и лишены всех должностей по советской и по партийной линиям; Молотов вдобавок лишен права перемещаться. «Humanité» напечатало сообщение ЦК КПСС, написанное суконным языком резолюций и правительственных сообщений; во французском переводе все это звучит особенно невразумительно. Им всем вменяется в вину систематическое противодействие партийным директивам, фракционная деятельность, «сталинизм». Доказательств не дается никаких.
У Каплана в магазине слышал толки: приписывается эта история растущему влиянию маршала Жукова. Может быть, но как не вспомнить фильм «Взятие Берлина»[1833], где Сталин говорит: «Вот у Жукова под Берлином дела скверны; надо будет его подкрепить». Однако мы, современники, помним, что Жуков — самый блестящий из советских командующих — вел наступление на Берлин твердо, энергично и без заминок. Значит, через фильм Сталин, недовольный успехами Жукова, сводил с ним счеты. Вполне возможно, что сейчас Жуков сводит счеты со сталинцами. И то, и другое противно, а главное, страдают общие интересы. И так уже десталинизация обошлась СССР очень дорого[1834].
13 июля 1957 г.
Письмо — как всегда, длинное — от Dehorne. Книгу, которую я послал ей новехонькой, она получила измятой, запачканной, пропитанной вонючим жиром. Ей бы следовало отказаться от посылки, а она имела слабость принять. С моей оценкой обстановки в романе Дудинцева, конечно, не согласна и ищет тут параллели. Это слабо: она знает здешнюю обстановку, но совершенно не знает тамошнюю. Приводит примеры здешних произвольных отставок: Joliot-Curie и Teissier. Да, но они потеряли административные посты и сохранили целиком свои лаборатории и кафедры, а там люди теряют все — до жизни своей и близких включительно. В свое время, в начале века, Рубанович потерял свою доцентуру по физике в Сорбонне из-за своей принадлежности к социалистической партии, но это — очень редкий и притом давний случай. Верно, что католики гадят, когда могут, но и обратное бывало: это — политическая борьба. В этом отношении там — положение иное, чего Dehorne никак не хочет понять[1835].
8 августа 1957 г.
У Каплана в «Доме книги» совершенное затишье. Он сказал мне между прочим, что брат Игоря [Кривошеина] несколько месяцев тому назад ездил в Москву и привез очень печальные вести об Игоре. По его словам, Игорь был арестован и просидел свыше двух лет; после освобождения его положение скверно во всех отношениях. Верить или не верить? Не знаю. Источник скверный. Этот братец вел себя самым поганым образом, когда Нина Алексеевна дожидалась визы: запугивал, шантажировал, претендовал на ценные вещи из имущества и т. д.; принадлежит к антирусской и антисоветской ориентации, вредно активен, словом — дрянь. И вместе с тем самые немыслимые вещи оказываются действительностью, и всюду имеется слишком много людей, которые не поумнели. Погода утром было куксилась, но к вечеру стало ясно, солнечно, жарко[1836].
29 августа 1957 г.
В «Доме книги» нашел русское издание воспоминаний о Ленине — Надежды Константиновны Крупской. Книга эта долго была под запретом, и мне интересно посмотреть, есть ли там имена людей, пострадавших в эпоху сталинского террора, равно как и мое собственное. Есть. Означает ли это «реабилитацию»? Трудно сказать. Во всяком случае, мое имя впервые за многие годы появляется на страницах советского издания. Некоторые из моих книг цитировались, но без имени автора[1837].
5 сентября 1957 г.
Ровно в 17 часов пришла ко мне Ольга Федоровна Минущина: высокая, худая, с пристальным, почти сумасшедшим, взглядом и сумасшедшими речами. Ее желание: чтобы атомная бомба уничтожила все на земле. Каким образом эта бывшая коммунистка дошла до такого безумия? Неужели за то, что немцы сожгли ее мужа? Я заметил, что относительно характера Марка Ароновича никаких иллюзий у нее нет, и странно было бы их иметь. Так в чем же дело? Что касается до [ее дочери] Майи, которая сегодня не пришла, то О[льга] Ф[едоровна] говорит, что Майя — пианистка, окончила École Normale de Musique[1838], получила диплом с правом преподавания, дает уроки музыки, а музыкальной исполнительской карьеры не делает; она — коммунистка, член французской партии[1839].
11 сентября 1957 г.
Еще об Ибсене, которого я перечитываю. В свое время о «Привидениях» шли идейные споры. Можно констатировать, что от этой стороны пьесы ничего не осталось: идейное содержание ничтожно. Остается бытовая норвежская пьеса, которая написана талантливо и не потеряла исторического и бытового интереса. Курьезно, что пастор Мандерс и Фру Алвинг страхуют свои личные имущества, но не смеют застраховать приют. Так как общественное мнение возмутилось бы таким недоверием к провидению. Любопытна моральная порча низов: столяр Энгстран и его лжедочка Регина… Может быть, это результат близости к морю, к порту.
«Враг народа» — тоже талантливая пьеса, но какая жалкая скудная жизнь, какие жалкие шаткие люди, эти потомки викингов: гниль, гниль, гниль. И ницшеански-анархическая проповедь доктора Стокмана, которая, однако, у нас перед 1905 годом, когда «все кошки были серы», находила горячих поклонников.
«Дикая утка» — даже очень талантливая пьеса, но, в сущности, о чем? Посрамление двух «velleïtaires»[1840] — Ялмара Экдала и Грегерса Верле, из коих последний — еще сторонник внедрения «правды» в жизни во что бы то ни стало, по рецепту Ольги Ивановны Чернцовой-Станкевич, ибсенистки: «А вы, Ольга Васильевна, напудрились; в ваши лета…» (Ольге Васильевне не было и 40 лет в то время), «А у вас, Александр Петрович, два фальшивых зуба».
«Росмерсхольм»: мы с тобой видели его в одной из студий Художественного театра, кажется — на Советской площади, летом 1919 года. Росмера играл Хмара — тот самый, который продолжает «службу искусству» здесь, в Париже. Сценка была маленькая, декораций почти никаких, и никто, в том числе и актеры, не верил, что в окно виден поток с трагическим мостом. Пьеса талантлива, но нелепа, для нас, до последней степени, с боязнью, ужасом героев перед христианским богом, с копаниями в душах-помойках и заключительным двойным самоубийством. По-моему, ставить ее у нас так же нелепо, как скрибовский «Стакан воды».
Мне вспоминается лето 1891 года. У нас на балконе — дачное общество: мои родители; доктор Крамник с женой, сестрой жены — Бертой Абрамовной Эфрон — и сыном Александром, юным студентом; Август Августович Корде, реакционнейший француз, преподаватель французского языка, и его жена, из московских купчих; естественник Васильев с женой, ее сестрой-идиоткой и их братом-прохвостом. Из всего общества знают Ибсена двое: мой отец и Берта Абрамовна — сестра издателя знаменитой энциклопедии, заграничная штучка, молодая, красивая, культурная; собственно, между ними и ведется разговор. Другие подают реплики, третьи смотрят иронически-враждебно (моя мать, которой не нравится внимание Берты Абрамовны к моему отцу и которая обладает большим здравым смыслом). Я сижу тут же и слушаю с интересом будущего книжника, несмотря на мои восемь лет. По возвращении в город я взялся за Ибсена, начав «Северными богатырями»[1841].
12 сентября 1957 г.
В «Доме книги» увидел выпущенный к 70-летию Н. Н. Зубова сборник его работ[1842]. В предисловии повторяется непристойный анекдот, уже имевший место с юбилеем Т. П. Кравеца. Утверждается, что после 1920 года Зубову были предоставлены все возможности изучать северные моря, но не поясняется, что он был усажен на несколько лет в Соловецкий концентрационный лагерь: действительно — север, действительно — море. Я очень хорошо это помню, как и то, что никому, и в том числе сажавшим его, не было известно, в чем же его провинность[1843].
10 октября 1957 г.
Посмотрел новую книгу о Декабрьском восстании 1905 года[1844]. Я упоминаюсь. Значит ли это, что запрет снимается?[1845]
17 октября 1957 г.
Все те же чувства, все те же вопросы около тебя в Ivry. Цветы по этой погоде, конечно, уцелели. Из Ivry поехал в «Дом книги». Привез оттуда книгу Яковлева «Вооруженные восстания в декабре 1905 года», о которой я писал неделю тому назад. Я цитируюсь на стр. 137–138, и на стр. 141 есть еще цитаты из моей статьи, но без упоминания имени автора. Беглый просмотр книги напомнил мне очень многое. Приятно видеть, что я был тогда прав вопреки Московскому комитету, вопреки межпартийному совещанию, вопреки ответственным руководителям[1846].
28 октября 1957 г.
Снова исключения ответственных лиц в Москве. На этот раз речь идет о Жукове. Трудно пока понять, в чем дело[1847]. Только что он вершил дела в Белграде, заключил с Тито довольно выгодное соглашение, а дома его ждал сюрприз. Эти заочные исключения — постоянная и очень вредная практика. Трижды я ездил в заграничные командировки, выполнял не худо задания, а дома меня всегда ждали гадости, и приходилось тратить год на восстановление положения