[1870] позволил себе совершенно непристойную выходку. Чистовский выставил nu — непристойно напоминающее труп (тот же болезненный эротизм), а Клестова — снова цветы, до неприличия прилизанные. Кишка выставил не плохой nature-morte. Taslitzky, как всегда, бесцветен. Смешон и наивен, как всегда, «Galéani, artiste de 88 ans, peintre de la paix». Где-то была Блинова, но ее не нашел. Вернулся домой в усталом виде после двух часов хождения по залам[1871].
4 июня 1958 г.
Вечером — визит Анны Иоанникиевны [Новиковой]: два часа болтовни, иногда невыносимой. Сегодня, однако, были десять минут интересных: она рассказала судьбу одного белоэмигранта-галлиполийца. Офицер царской и белой армий, он, как многие другие, после эвакуации был посажен в лагерь на Принцевых островах. Полный ненависти к союзникам, сбежал и сумел проскользнуть в трюм судна, отправлявшегося в Бразилию. Будучи обнаружен, работал как кочегар. По прибытии в São Paulo предложили работу на кофейной плантации или убираться в Европу. Он предпочел первое и пожалел: это было рабство, организованное так, чтобы стать пожизненным; техника известна. Он сумел ускользнуть от задолженности и от рома, с большим трудом по окончании контракта вырвался, «зайцем» проделал путь до Бреста. Там ему предложили или убираться обратно в Бразилию или пять лет в Иностранном легионе. Он подписал контракт и отбыл эту пятилетнюю ужасающую каторгу. Ему было уже 36 лет, когда он поступил в Сельскохозяйственный институт в Grigny. По окончании проделал еще Колониальные агрономические курсы и свободно вздохнул, превратившись в мирного обывателя в Гавре и инспектора фруктовых товаров в порту, женился, имел детей[1872].
5 июня 1958 г.
Вернулся от Каплана с русским переводом «Теории ортогональных рядов» Kaczmarz и Steinhaus[1873]. Меня удивили две вещи: место, отведенное моим результатам 1913 года, и то, что в русском издании эти два параграфа были сохранены. Значит ли это, что я уже не «вне закона»?[1874]
18 июля 1958 г.
Давно уже мне говорили о фильме «Aristocrates»:[1875] сходстве Pierre Fresnay, играющего «маркиза», с Марселем Бенуа, подлинным маркизом. Сейчас, по летнему времени, повылезли старые фильмы, и я смог посмотреть «Аристократов». Сходство с Марселем действительно большое: помимо внешности, все повадки, все мелкие тики, гримасы, выражения лица, голоса, обращение с людьми. Ну, прямо подлинный Марсель: ворчит на плебеев, ругает mercantis[1876] и буржуев, угощает почтальона вином, кричит на домашних, надменно спорит, надменно отходит в сторонку, чтобы не якшаться, и т. д., и т. д. Маркиз в фильме не понимает современной жизни и современных людей. Его взрослые дети требуют новых методов ведения хозяйства в имении, а он ни за что не хочет изгнать фермерское семейство: «Эта семья уже четыре поколения связана с нами; я не могу выгнать их на улицу». В этом и многом другом он симпатичнее нового поколения — как и Марсель[1877].
28 августа 1958 г.
Забываю отметить встречу на улице с M-me Dembo. Она чрезвычайно довольна поездкой, встречей с родными, питанием, воздухом и всем, что видела в СССР. Вернулась исключительно для того, чтобы ликвидировать здесь все свои имущественные дела и скорее, скорее, скорее вернуться туда. Вид у нее веселый, жизнерадостный и пребывание в Риге ей явно пошло впрок. Touchons du bois![1878]…[1879]
25 сентября 1958 г.
С большим удовольствием принес из «Дома книги» «Основы гидрогеологии» Октавия Константиновича Ланге[1880]. Кто-то говорил мне, что он умер, а он жив и публикует книги. Когда я был помощником декана, Ланге был секретарем факультета, а когда я стал деканом, стал моим помощником. Это был человек скромный, честный, мало думавший о себе и отдававший все свои силы коллективу. Потом он принял профессуру в Ташкентском университете и провел там много лет. Я вижу с удовольствием, что сейчас он — в Московском[1881].
29 сентября 1958 г.
Поздний визит M-me Dembo с анкетами и прочим ввиду ее отъезда в Россию. Я с величайшим удовольствием составил для нее все нужные бумаги и охотно помогу ей. Очень наивно она рассказывала о жизни в Риге и о нравах. В смысле питания есть все; с квартирами хуже, но много строится. Что же касается нравов, то здесь перемены идут слишком медленно, и быт — часто звериный[1882].
2 октября 1958 г.
Принес от Каплана 51-й том Б. С. Э. с целым рядом посмертных реабилитаций. Ужасно[1883].
16 октября 1958 г.
Совершенно неожиданный звонок от Курганова, с которым я не виделся вот уже 19 лет. Он побывал в Москве на Астрономическом конгрессе и в числе прочих виделся с Василием Григорьевичем Фесенковым, который расспрашивал про меня и выразил желание со мной списаться. Василий Григорьевич работает в Астрономическом институте в Москве и состоит директором обсерватории в Алма-Ате. Жена его (вторая, урожденная Пясковская) — с ним. Может быть, в будущем году приедет сюда, если жену его отпустят вместе с ним. Из других астрономов Курганов видел Набокова, который прислал мне привет. Сам же он состоит профессором в Lille; жена его (норвежка, которую я видел) здравствует; сыну уже 21 год.
Забыл упомянуть, что Улин сообщил известия о Чахотине: этот прохвост в апреле уехал в СССР с младшим сыном, живет в Ленинграде и работает, по-видимому, где-то около Института Павлова, поскольку ему дали во дворце Юсупова те комнаты, где был убит Распутин[1884].
23 октября 1958 г.
В «Доме книги» — уморительная сцена. Молодой самоуверенный господин врачебного типа был в восторге от Нобелевской премии Пастернаку. Я с ним сцепился. Оказался — доктор Струве, внук П[етра] Б[ернгардовича]; ну, ему, с таким родством, и книги в руки, чтобы вместить в себя все белогвардейские измышления без всякого остатка. И при том — истинно православный немец. Забавно[1885].
8 ноября 1958 г.
Коротенькая записка от Dehorne с благодарностью за мое «столь содержательное письмо», и при этом — дискуссионный журнал «Unir»[1886] (оппозиция Торезу), в котором она принимает участие. Надо прочитать внимательно[1887].
16 ноября 1958 г.
Визит Пренана. Мы с ним долго обсуждали вопрос об «Unir» и о положении «внутри» и «вне». Затем — академия и университет. Я советовал ему — уже который раз — поставить свою кандидатуру в Académie des Sciences, но он не имеет никакого желания делать визиты и, кроме того, уверяет, что его не изберут. Что же касается до влияния академиков, то он находит, что уже и так его личного влияния совершенно достаточно, чтобы доставить ему и его ученикам полную возможность работать[1888].
28 ноября 1958 г.
Короткий визит Улина: показал мне номер «Русской мысли» с отчетом о заседании «питомцев Академии художеств», где его очень похвалил председатель, а председатель этот — не кто иной, как Димитрий Павлович Рябушинский, не художник и не питомец названной Академии. Очередной белогвардейский курьез[1889].
6 декабря 1958 г.
Утром застал Каплана, чтобы с ним поговорить о работе для Майи Минущиной. Едва услышав, о ком идет речь, он засмеялся и сказал: «Очень кстати здесь сейчас Райгородский; вы помните его по лагерю. Так вот он все время занимался интересами семейства Минущина, и благодаря ему Майя кончила École Normale de Musique и благодаря ему же был напечатан ее перевод Дудинцева». Действительно, Райгородский, постаревший и пополневший, был тут. Сначала он не мог никак понять, в чем дело, но когда понял, расхохотался и сказал, что он как раз сейчас занимается вопросом и все сделает, что надо. Я чувствовал себя в глупом положении, и еще более, когда Каплан, после ухода Райгородского, сообщил мне, что его жена душевно больна и он сожительствует с давних пор с Ольгой Федоровной и заботится о ней и Майе и о ребенке Майи. Вышло еще раз совпадение: вероятность встречи с Райгородским была ничтожно мала, но встреча осуществилась. Я чувствую в этом деле еще несколько скрытых сторон и перестаю им заниматься[1890].
11 декабря 1958 г.
У Каплана в магазине побывал наш «товарищ» по лагерю Бирнбаум, отвратительнейший ренегат, добивавшийся зачисления в SS, доносчик, а ныне благополучный семьянин и даже Médaille de Résistance![1891][1892]