16 апреля 1959 г.
К вечеру — визит Потемкина. Конечно, за пятнадцать лет он изменился порядком и внешне, и внутренне; между прочим, превратился в своеобразного мистика. Работает на металлургию. Людмила Евгеньевна стала просто врачом, оставив всякие лабораторные затеи. Девочкам — 22, 17 и 16 лет, и, конечно, они не склонны слушаться родителей и считаться с ними: везде то же самое. Катков бросил жену ради какой-то сомнительной особы, но ему не пришлось осуществить свое счастье или несчастье. Случайное ранение положило конец его жизни (эмболия)[1908].
3 мая 1959 г.
Визит Пренана. Он действительно вышел из партии и решил совершенно отстраниться от политики. О Торезе говорит с яростью. С оппозицией пока не связывается, но она ищет связи с ним; виделся с Tillon, очень дружески[1909].
7 мая 1959 г.
Как хорошо нам бывало в дни этих майских праздников: мы уезжали в Achères и вовсю наслаждались весной среди сосен или среди буков и дубов леса Fontainebleau. Скучнейший день сегодня. Я побывал в «Доме книги», где тихо скучали Каплан с Иваном Федоровичем. Принес альбом, посвященный Кончаловскому, которого я когда-то встречал у Куприна, еще когда они оба были кубистами и членами «Бубнового валета». Оба проделали большую эволюцию к реализму. Первый портрет в альбоме — художника Якулова, когда-то работавшего (как и его брат-адвокат[1910], впоследствии расстрелянный) в нашей боевой дружине[1911].
21 мая 1959 г.
Встретил Фотинского. Он несколько бодрее, продал в салоне одну из своих картин за 60 000; жена была с ним, и у нее вид более веселый, чем при нашей предыдущей встрече. Илья Эренбург навестил его[1912]. Свою мастерскую Фотинский сохраняет[1913].
26 мая 1959 г.
Глупейшее письмо от Маргариты в ответ на мое, посланное уже довольно давно. Пишет из «Chalet rose», где находится с 9 мая, конечно, а у нее стоит «с 9 июня», и в первых числах июня возвращается в Париж. Письмо содержит упреки за наш февральский разговор. Запишу его, кстати: почему-то у нас появился вопрос о Маяковском, и она вдруг с упоением заговорила, как он был влюблен в нее, как она дала ему три раза пощечину и т. д.
Я слушал, слушал и вдруг сказал: «Как это, в конце концов, несправедливо! Что его привлекло к вам? Смазливое лицо?»
Она: Я знаю, что вы всегда считали меня ничтожеством. Но у меня было большое внутреннее содержание, и только вы не сумели его заметить.
Я: А в чем же оно проявлялось?
Она: В музыке.
Я: Мы знакомы с вами 40 лет, и я ни разу не слыхал вашей игры.
Она: Трудно было услыхать, после филармонии мне не пришлось играть.
Я: Это значит, что вы пошли по линии наименьшего сопротивления.
Она: А мой литературный талант?
Я: А я и не знал. Где вы печатались?
Она: Я не печаталась, а писала письма.
Я: У меня в ящиках имеется несколько сот ваших писем ко мне и к Юлечке. Письма как письма, вполне женские, но литературного таланта в них не заподозришь.
Она: Ах, вот как? Знайте, что я к вам больше не приду[1914].
12 июля 1959 г.
Визит Пренана перед отъездом: он уезжает в Roscoff сегодня вечером. Говорили об очень интересных вещах, но записать нельзя. Между прочим, Хрущев снова хвалил Лысенко и ругал его противников, в частности — Дубинина. Бегство из партии в здешних академических кругах принимает повальный характер: Petit, Teissier, André Prenant и т. д., и т. д., и т. д. Сам Пренан раскален до последней степени, больше, чем полагалось бы. Надеюсь, что отдых и научная работа в Roscoff дадут ему истинную меру вещей[1915].
31 июля 1959 г.
Письмо от Анны Иоанникиевны. Зовет меня в воскресенье в планетарий, но мне это развлечение достаточно надоело в Москве в предварительной стадии. Ведь мой доклад в Московском Совете при поддержке Рязанова вызвал к жизни это предприятие. Я был, до самого отъезда, вице-председателем комиссии[1916].
3 августа 1959 г.
Удосужился, наконец, посмотреть полностью фильм Эйзенштейна «Иван Грозный». Первую часть мы с тобой видели, уже не помню в каком году, и она на нас произвела впечатление альбома картин, имеющего целью восхваление и оправдание сталинской политики, в частности — его деспотизма (как, впрочем, и роман А. Толстого «Петр Великий»[1917] и его пьеса «Иван Грозный»). Я, в частности, был болезненно поражен смертью Анастасии [Захарьиной-Юрьевой], жены Грозного: в то время твое здоровье ухудшалось, и я находился в состоянии постоянной тревоги, иногда — паники. Французская публика в то время отнеслась к первой части с равнодушием, и большого успеха фильм тут не имел.
Про вторую часть говорили, но толком никто ничего не знал[1918], и даже, забегая вперед, нужно отметить, что в биографии Эйзенштейна в БСЭ ничего о ней не говорится. И здесь узнали определенно, что она существует, лишь сравнительно недавно. Когда газеты заговорили о ней, появилось известие, что она была запрещена и что запрет был снят лишь очень недавно. Этого оказалось достаточно, как в истории с «Доктором Живаго», чтобы создать фильму громкую славу. Газеты заговорили о нем, как о необыкновенном шедевре, и уже год как фильм проходит в «Pagode»[1919] при переполненном зале. Только сейчас, из-за летнего разъезда, будет августовский перерыв в его карьере. Сегодня — последний день, и я поехал его посмотреть в полном виде. Это стоило труда.
Фильм сделан, конечно, замечательным мастером и смотрится с захватывающим интересом — даже зрителем таким, как я, знающим, что история поставлена в нем вверх дном, что фактически в нем все неверно, что политический заказ, какое-то странное слияние коммунизма с московским мессианизмом и с гимном абсолютизму (очевидно, сталинскому), прет из всех углов. Публики было много, преимущественно французы и иностранные туристы, и они все слушали и смотрели с напряжением и боязливым вниманием. Русских было немного[1920].
29 сентября 1959 г.
Приобрел сегодня новое издание маленького Ларусс «Petit Larousse»[1921]. Сколько маленьких Ларуссов я переменил с 1909 года, когда приобрел мой первый экземпляр. Из словарей этого калибра я знал лишь Павленкова, очень хороший словарь[1922], но куда же ему было по обилию и разнообразию до Ларусса. И я пребывал в постоянном восхищении. Как-то в 1910 году зашел ко мне В. И. Ленин, увидел словарь, улыбнулся и сказал: «И вы тоже?» — «А вы?» — ответил я ему. Он произнес маленькую похвальную речь и пожалел, что у нас нет ничего подобного. «Вот когда мы будем у власти…» В 1919 году, когда «мы были у власти», он создал при Госиздате комиссию с обязательным наказом в кратчайший срок изготовить своего маленького Ларусса. Я не знаю, по какой причине этот наказ не был никогда выполнен; были изданы всякие словари и справочники, но такого убористого, компактного, хорошо иллюстрированного до сих пор у нас нет[1923].
9 октября 1959 г.
Встретил моего товарища по лагерю Бриллианта. Он побывал в Москве и Ленинграде и очень поражен, и заинтересован тем, что видел. Но надежда его повидать в семейной обстановке своих братьев и провести с ними несколько дней обманута. Он их повидал, но в первый же день старший брат заболел и лег в больницу, а другие родственники как будто проявили некоторый холод. Я, конечно, спросил о Сокольникове — его двоюродном брате. Сокольников судился в 1937 году вместе с Рыковым[1924]; смертный приговор был заменен 10 годами принудительных работ, и с этого момента больше никто не имел вестей о нем; полагают, что он умер[1925]. Его родители и брат были арестованы, отправлены в ссылку[1926] и тоже исчезли без следа[1927].
15 октября 1959 г.
Я приехал к Тоне около 19 ч.; ни ее, ни семейства Павловских[1928] еще не было, и я исповедовал Марселя по поводу его жены № 2 и старшей дочери… К 19 ч. Тоня приехала с гостями. Павловский — высокий, грузный, отяжелевший мужчина, старше своего возраста, с очень пониженной жизнедеятельностью, довольно тупой, довольно чванный, глухой еще больше, чем Hadamard. Дочь его — дама около 50 лет, кокетливая, молодящаяся (это — не грех), довольно симпатичная.
Тоня подкинула Павловского мне и ушла готовить обед, который появился на столе между 21 ч. — 21 ч. 30 м. Все это время мы разговаривали с Павловским. Сначала он был враждебен, потом очеловечился; я отбил у него желание показывать себя, и под конец мы уже довольно мирно беседовали на темы научные и российские. Он делал попытки, совершенно в духе Марселя, меня пропагандировать. Я сразу ему сказал, что в этом нет никакой надобности, и затем довольно нелюбезно отбивал каждую попытку в этом стиле.