– Для вас это рейтинг, – сказала Трейси, – но не для меня и моей семьи. Не для этого городка. Потрясение от убийства вполне реально. Это моя жизнь. Это жизнь моей сестры, жизнь моих родителей. Это была жизнь Седар-Гроува. То, что случилось здесь двадцать лет назад, затронуло нас всех. И влияет до сих пор.
– Можно эксклюзивное интервью, чтобы изложить историю с вашей стороны?
– Историю с моей стороны?
– Двадцатилетние поиски, которые, похоже, подходят к концу.
Трейси посмотрела на первые снежинки, падающие с еще больше нахмурившегося неба, на небо, всем своим видом показывающее, что на этот раз синоптики не ошиблись. Она подумала о вопросах Кинса и Дэна о том, что она будет делать, когда слушания закончатся.
– Вы этого не понимаете и никогда не поймете. Когда слушания закончатся, вы займетесь новым сюжетом. А мне такая роскошь недоступна. Для меня это никогда не кончится – для меня и для этого городка. Все мы уже научились жить с этой болью, – сказала она.
Трейси прошла мимо Ванпельт и, открыв дверь, вошла внутрь. Ей не терпелось услышать, что же скажет Мейерс.
Когда Мейерс занял свое место и стал листать бумаги и передвигать стопки документов, Трейси ощутила перемену в его поведении. Он достал желтый блокнот, взял его за уголок и поверх очков, сдвинутых на кончик носа, посмотрел на полупустую галерею. Многие решили отправиться домой, пока не началась буря.
– Я воспользовался возможностью ознакомиться с прогнозом погоды, а также свериться с законами, чтобы подтвердить свои полномочия на этих слушаниях, – сказал судья. – В порядке поступления. Я подтверждаю, что вечером должна начаться страшная метель. Зная это, я не могу со спокойной совестью задержать слушания хотя бы на день. Поэтому я подготовился, чтобы изложить свое предварительное видение фактов и выводы закона.
Трейси взглянула на Дэна. То же сделал Эдмунд Хауз. И Дэн, и Вэнс Кларк перед перерывом убрали со стола все бумаги. Как и оставшиеся на галерее, она ожидала, что слушания закончатся сегодня, но Мейерс, возможно, назовет им примерное время, когда вынесет свое решение. Теперь все снова достали свои блокноты и ручки. Судья лишь коснулся своих бумаг.
– За тридцать лет судейства я никогда не видел таких промахов юстиции, какие мы, похоже, наблюдаем в данном случае. Я не знаю точно, что случилось двадцать лет назад – решать это будет, я полагаю, Министерство юстиции, как и судьбу ответственных за эти промахи. Я лишь знаю, что защита доказала на этих слушаниях наличие существенных сомнений в достоверности свидетельств, предъявленных для осуждения обвиняемого, Эдмунда Хауза, в 1993 году. Поскольку мои записи детализируют эти видимые несоответствия подробно, я воспользуюсь возможностью огласить решение сейчас, так как не могу с чистой совестью послать обвиняемого обратно в тюрьму хотя бы еще на один день.
Хауз снова повернулся к Дэну, пораженный, не веря своим ушам. По остаткам толпы пронесся гул. Мейерс погасил его одним ударом молотка.
– Наша система правосудия основывается на правде. Она основывается на том, что участники этой системы уважают правду и говорят правду, только правду и ничего кроме правды… и да поможет им Бог. И наша система правосудия может функционировать только таким образом. Только так мы можем обеспечить честный суд над обвиняемым. Эта система несовершенна. Мы не можем отклонять свидетелей, которые не имеют почтения к правде, но мы можем отстранить тех, кто участвует в юридическом процессе: служащих правоохранительных органов и людей, которые дали клятву говорить правду перед этой скамьей. – Одним предложением Мейерс заклеймил Каллоуэя, Кларка и Деанджело Финна. – Эта система не без изъянов, но, как сказал мой коллега юрист Уильям Блэкстоун, «пусть лучше десять виновных выйдут на свободу, чем один невиновный будет осужден».
Мистер Хауз, я не знаю, виновны вы или нет в том преступлении, в котором вас обвиняли, за которое судили и признали виновным. Не мне это решать. Однако мое мнение и заключение, основанное на предъявленных мне свидетельствах, таково: есть серьезные сомнения в том, что вы получили справедливый суд, как того требует Конституция и как задумывали наши отцы-основатели. Поэтому я буду рекомендовать апелляционному суду повторно направить это дело в суд первой инстанции, чтобы над вами свершился новый суд.
Хауз прижал ладони к столу, опустил подбородок на грудь, и его широкие плечи поднялись и опустились от глубокого вздоха.
– Я не так наивен, – продолжал Мейерс. – Я понимаю, что за прошедшие двадцать лет вещественные доказательства испортились, а память свидетелей стерлась. Бремя доказательств на штате Вашингтон будет тяжелее, чем оно было двадцать лет назад, но если это затрудняет работу обвинения, то обвинение само в этом виновато. Это не моя забота.
Мне потребуется время, чтобы письменно изложить выявленные нарушения и выводы закона, и, полагаю, апелляционному суду потребуется время, чтобы ознакомиться с ними. Также предполагаю, что штат Вашингтон подаст апелляцию на мое решение. Также будет неизбежная задержка, прежде чем дело сможет быть направлено в Верховный суд, чтобы провести новое разбирательство, если такое вообще случится. Но эти задержки не должны волновать вас, мистер Хауз.
Трейси поняла, к чему Мейерс ведет, как поняли и зрители на галерее, которые продолжали шептаться и ерзать.
– Таким образом, я велю освободить вас, учитывая, что до сих пор вас содержат в Каскейдской окружной тюрьме и наложили определенные ограничения на вашу свободу. Я не требую залога и поручительства. Двадцать лет – более чем достаточная цена. Однако я велю вам оставаться в границах штата и ежедневно являться к надзирателю, воздерживаться от алкоголя и наркотиков и подчиняться законам этого штата и этого государства. Вы поняли условия?
Эдмунд Хауз, три дня молчавший, встал и проговорил:
– Я понял, судья.
Глава 49
Когда судья Мейерс опустил свой молоток в последний раз, репортеры бросились к загородке, выкрикивая вопросы Эдмунду Хаузу и Дэну. Адвокат утихомиривал их, пока охранник снова надевал Эдмунду Хаузу наручники и ножные кандалы, чтобы вывести его через заднюю дверь и сопроводить в Каскейдскую окружную тюрьму.
– У нас состоится пресс-конференция в тюрьме, как только моего клиента туда доставят, – сказал Дэн.
Финлей Армстронг подошел к Трейси, чтобы проводить ее через зал суда. Среди сутолоки она обернулась, и на мгновение в памяти мелькнул тот момент, когда она посмотрела из окна машины Бена и в последний раз увидела Сару, в одиночестве стоявшую под дождем.
Дэн поднял голову и, поймав ее взгляд, удовлетворенно улыбнулся.
Финлей открыл Трейси дверь и проводил по мраморной лестнице, ведущей в ротонду. Несколько репортеров, возможно почувствовав, что от Дэна ничего не добьешься, поспешили за ней, люди с камерами бросились вперед, фотографировать и снимать на видео, как Трейси спускается по внутренней лестнице в здании суда.
– Чувствуете себя реабилитированной?
– Для меня дело было не в реабилитации, – сказала она.
– А в чем же?
– Всегда дело было в Саре, в том, чтобы узнать, что случилось с моей сестрой.
– Вы продолжите свое расследование?
– Я буду просить, чтобы расследование убийства моей сестры было возобновлено.
– У вас есть догадки, кто ее убил?
– Если бы я знала, я бы сообщила тем, кто будет вести расследование.
– Вы знаете, как ваши волосы попали в машину Эдмунда Хауза?
– Кто-то подбросил их туда.
– Вы знаете кто?
Она покачала головой.
– Нет.
– Вы полагаете, что это шериф Каллоуэй?
– Я не знаю.
– А что насчет серег и бус? – спросил другой репортер. – Вы знаете, кто их подбросил?
– Не буду строить домыслов, – ответила она.
– Если Эдмунд Хауз не убивал вашу сестру, то кто же убил?
– Я сказала, что не буду строить домыслов.
В мраморной ротонде на нее направили новые объективы и микрофоны. Поняв, что от них никуда не деться, Кроссуайт остановилась.
– Думаете, убийца вашей сестры когда-нибудь предстанет перед правосудием?
– Сегодняшний день был первым шагом к тому, чтобы дело о ее убийстве было вновь открыто, – сказала она. – Но придется подождать, когда пройдет буря. Предлагаю всем поскорее добраться, куда им нужно.
В сопровождении Финлея она протолкалась сквозь толпу. На улице некоторые журналисты понастойчивее пытались ее преследовать, но быстро отстали, возможно благодаря ухудшающейся погоде. Снег густой пеленой, как тюлевая занавеска, заслонял видимость, кружась на непрестанном, с внезапными порывами ветре. Трейси надела шапку и перчатки.
– Я могу уезжать, – сказала она Финлею.
– Вы уверены?
– Вы женаты, Финлей?
– Еще как. У меня трое детей, старшему девять.
– Тогда езжайте домой к ним.
– Хорошо бы. Такие ночи обычно для нас тяжелы.
– Я помню, когда служила в патруле.
– Чего это стоит…
– Понимаю, – сказала она. – Спасибо.
Она спустилась по ступеням здания суда, но у нее не было возможности сменить свои туфли на каблуках на зимние сапоги, а ступени были скользкие и коварные. Каждый шаг приходилось делать с осторожностью. Через кожу туфель просачивалась сырость, и Трейси чувствовала, как холод охватил пальцы ног. Прекрасная пара туфель была на грани гибели. Кроссуайт подняла глаза, чтобы посмотреть на отъезжающие со стоянки машины, и стала пробираться на дорогу, параллельную зданию суда, – машины, некоторые с цепями на покрышках, издавали звон, напомнивший ей о цепях Эдмунда Хауза, заходившего в зал суда каждое утро и покидавшего его к вечеру. Грузовик с длинной платформой и широкими зимними шинами затормозил, подъехав к перекрестку. Правый тормозной сигнал зажегся. А левый нет.
Трейси ощутила вброс адреналина. Чуть поколебавшись, она ускорила шаг, насколько позволяла обувь и снег под ногами. Когда она шагнула с нижней ступени, у нее подвернулась нога, она поскользнулась, но успела схватиться за перила, чтобы совсем не растянуться на заснеженной мостовой. Когда она сумела снова выпрямиться, грузовик уже выехал на перекресток. Она бросилась через улицу на прилегающую стоянку, стараясь рассмотреть его номерной знак. Заглянуть в кабину также мешала металлическая решетка на заднем стекле. Грузовик на перекрестке повернул направо и поехал по дор