оге на север от здания суда.
Трейси скользила между рядами оставшихся автомобилей. Среди выхлопных газов водители соскребали снег и лед с передних и задних стекол. Некоторые выезжали со своих мест, не счистив снег. Другие ехали к выезду, добавляя сутолоки. Трейси не отрывала глаз от грузовика с платформой и не увидела машину, задом выезжающую со стоянки, пока ее бампер не задел ей ногу. Заднее стекло было залеплено снегом. Трейси хлопнула по багажнику, чтобы привлечь внимание водителя, и повернула, чтобы на нее не наехали, но тут поскользнулась и на этот раз упала на землю. Водитель вылез, извиняясь, но Трейси уже вставала, ища глазами грузовик с платформой. Он остановился за три машины от следующего перекрестка с главной дорогой. Она прошла еще ряд запаркованных машин, ее легкие горели, икры болели от напряжения в усилиях сохранить равновесие. Грузовик доехал до перекрестка, повернул налево от нее и через слепящий снегопад поехал в направлении Седар-Гроува.
Трейси прекратила свое преследование и согнулась, опершись руками о колени, но не опуская головы и следя за грузовиком, пока он не скрылся из виду. Ее тяжелое дыхание оставляло следы в воздухе белыми облачками, и холод проник в ее грудь и легкие и кусал щеки и уши. Когда упала, она разорвала чулки и поцарапала коленку. Пальцы на ногах онемели. Трейси порылась в портфеле в поисках ручки, сняла зубами колпачок и написала на ладони номер, который вроде бы разглядела на номерном знаке.
Забравшись в свою машину, она завела двигатель и включила на полную мощность антиобледенитель. Дворники издавали страшный звук, скребя по покрывшему стекло льду. Непослушными пальцами Трейси не смогла набрать номер на мобильнике. Она подышала на руки и несколько раз сжала и разжала кулаки, прежде чем попытаться снова.
Кинс ответил после первого же гудка:
– Привет.
– Слушания закончились.
– Что?
– Мейерс вынес решение. Над Хаузом будет новый суд.
– Что случилось?
– Подробности расскажу после. А сейчас нужна твоя помощь. Можешь пробить для меня номерной знак? Я в нем не совсем уверена, так что посмотри разные комбинации, какие сможешь.
– Погоди. Дай мне взять что-нибудь, чтобы записать.
– Номерной знак вашингтонский. – Она передала ему номер, как смогла рассмотреть. – Там может быть W вместо V и тройка вместо восьмерки.
– Ты понимаешь, что это создает кучу возможностей?
Трейси переложила телефон в другую руку и подышала в кулак.
– Понимаю. Это грузовик с платформой, так что это может быть коммерческий номер. Я просто не смогла хорошо рассмотреть.
Она снова переложила телефон в другую руку, размяла пальцы свободной руки и подышала на них.
– Когда ты вернешься? – спросил Кинс.
– Не знаю. Здесь ожидается страшная метель. Надеюсь, не позже понедельника.
– Нас метель уже застала. Слышно, как машины посыпают дорогу песком. Терпеть не могу, когда они это делают. После этого едешь, как по кошачьему туалету. Я оставлю запрос по телефону и поеду домой. Позвоню тебе, как только что-нибудь узнаю.
Как только она дала отбой, телефон зазвонил.
– Я еду в тюрьму, – сказал Дэн. – Мы устроим пресс-конференцию, когда Хауза отпустят.
– Куда он собирается направиться оттуда?
– Я еще не говорил с ним об этом. В этом есть некоторая ирония.
– В чем?
– В первый день его свободы погода всех нас сделала узниками.
Глава 50
Рой Каллоуэй не поехал домой. Он поехал туда, где в последние тридцать пять лет своей жизни проводил каждый день, в солнце и дождь, будни и выходные. Туда, где чувствовал себя наиболее комфортно, лучше, чем дома. И почему бы нет? На работе он проводил больше времени, чем дома. Он сел за рабочий стол, стол с царапинами на углу, куда шериф привык класть ноги, стол, за которым, как он говорил, найдут его бездыханное тело, потому что он не уйдет, пока дышит или пока кто-то не возьмет кран, чтобы вытащить его, вопящего и дрыгающего ногами, с его рабочего места.
– Принимай звонки, – сказал он дежурному сержанту, после чего откинулся в кресле, положил ноги на стол и стал покачиваться, глядя на вставленную в рамку форель, которую когда-то выловил. Может быть, пришла пора уступить желаниям жены и выйти на пенсию. Может быть, пора выловить еще сколько-то рыб и улучшить результаты в гольфе. Может быть, пора уступить место Финлею и дать тому, кто младше, проявить себя. Может быть, пора побаловать внуков. Это звучало неплохо. Это звучало правильно.
Это звучало как бегство от трудностей.
А Рой Каллоуэй никогда не бегал от трудностей. Он в жизни никогда ни от чего не бегал. И не собирался начинать сейчас. И также не собирался смягчать их. Пусть его назовут упертым, своевольным, пусть говорят про его гонор. Как угодно. Ему наплевать. Пусть привлекают ФБР, Министерство юстиции, хоть морскую пехоту, кого угодно, черт возьми! Он никому не уступит свой стол и свою должность без борьбы. Они могут строить предположения. Могут говорить, что доказательства были подозрительны. Могут говорить про нарушение закона. Но не могут этого доказать!
Ни по одному пункту.
Так что пусть приходят со своими обвинениями и указующими перстами. Пусть приходят со всей своей спесью. Со своими речами о справедливости системы правосудия. Они ничего не знают. Представления не имеют. А у него было двадцать лет, чтобы обдумать все это. Двадцать лет на сомнения, правильно ли поступил. Двадцать лет, чтобы утвердиться в том, что он знал с тех пор, как только они все вместе приняли решение. И не изменил бы ничего, ни одного своего шага, черт возьми!
Он достал из нижнего ящика стола бутылку «Джонни Уокера», налил на два пальца и отпил, ощутив жжение. Пусть приходят. Он будет здесь, будет ждать. Каллоуэй не имел представления, сколько прошло времени, когда его мобильник зазвонил, вернув из воспоминаний в настоящее. Мало кто знал его телефон. Определитель номера сообщил, что звонок из дома.
– Ты едешь домой? – спросила жена.
– Скоро поеду, – ответил он. – Уже заканчиваю.
– Я смотрела новости. Печально.
– Да, – сказал он.
– Снегопад все сильнее. Лучше выезжай, пока еще можно. Я разогрела ужин.
– В такой вечер это звучит подходяще. Я скоро буду.
Каллоуэй дал отбой и сунул телефон в карман. Пустой стакан и бутылку он вернул в нижний ящик стола и уже хотел его задвинуть, когда мимо дымчатых окон прошла отчетливая фигура. Подойдя к двери, Вэнс Кларк не постучал, а зашел с таким видом, будто продержался три раунда, отбивая удары тяжеловеса; воротник его рубашки был расстегнут, узел галстука низко опущен и сбился набок. Прокурор уронил в кресло свой портфель и пальто, как будто руки уже не могли их держать, а сам плюхнулся в другое кресло; его выпуклый лоб пересекали тревожные морщины. Как окружной прокурор, Кларк был обязан предстать перед камерами и поговорить с журналистами о предстоящем суде. Округ получил постановление об этом, хотя на памяти Каллоуэя такое случалось всего несколько раз. Двадцать лет назад, после приговора Эдмунду Хаузу, Каллоуэй выходил к кафедре вместе с Кларком, Трейси тоже была там, так же как Джеймс и Эбби Кроссуайты.
– Так плохо? – спросил Каллоуэй.
Кларк пожал плечами, и казалось, что на это ушли все его силы. Его руки свисли с кресла, как вареные макароны.
– Примерно так, как и ожидалось.
Каллоуэй сел обратно и снова вытащил бутылку. На этот раз он поставил на стол два стакана и, наполнив на два пальца, пододвинул один Кларку. Потом налил себе.
– Помнишь? – спросил он.
Они пили здесь двадцать лет назад, когда посадили Эдмунда Хауза. С ними пил тогда и Джеймс Кроссуайт.
– Помню.
Кларк взял стакан и чокнулся с Каллоуэем, потом залпом выпил и сморщился. Каллоуэй снова взялся за бутылку, но Кларк махнул рукой, чтобы больше не наливал.
Шериф крутил в пальцах обрывок бумаги, как лопасти вертолета, слушая тиканье стенных часов и приглушенный гул флуоресцентных ламп. Одна щелкала и мигала.
– Подал апелляцию?
– Это формальность, – сказал Кларк.
– Сколько пройдет, пока апелляционный суд ее отклонит и назначит новое разбирательство?
Кларк пожал плечами.
– Не уверен, что оно будет. Не уверен, что решать придется мне. Новый окружной прокурор может не захотеть лишних расходов. У него будет готовый повод, он все свалит на предшественника: мол, все так напортачили, что он не сможет выиграть повторный суд. Зачем же тратить деньги налогоплательщиков? Зачем пачкать свою репутацию из-за чьей-то кучи дерьма?
– Все это домыслы и инсинуации, Вэнс.
– СМИ уже запускают свои истории про коррупцию и заговоры в Седар-Гроуве. Бог знает, что еще они сочинят.
– Народ этого штата знает, кто ты такой и за что выступаешь.
Кларк улыбнулся, но улыбка получилась грустной и быстро погасла.
– Хотел бы я, чтоб это было так. – Он допил свой виски и поставил стакан на стол. – Думаешь, за нами придут с уголовным обвинением?
Теперь пришла очередь Каллоуэя пожать плечами.
– Могут.
– Меня, наверное, лишат лицензии[32].
– А меня, наверное, отдадут под суд.
– Ты, кажется, не очень обеспокоен.
– Чему быть, того не миновать, Вэнс. Я не собираюсь теперь гадать, что будет.
– Никогда не задумывался об этом?
– Думаешь, это то, что нужно? Не сейчас. – Шериф осушил свой стакан и подумал о жене, которая предупреждала о буре. – Советую тебе поехать домой, пока не поздно. Поцелуй жену.
– Да, – сказал Кларк. – Это всегда остается, верно?
Каллоуэй снова посмотрел на форель.
– Это единственное.
– А что с Хаузом? Есть какая-нибудь догадка, куда он отправится?
– Не знаю, но вряд ли далеко уедет по такой погоде. У тебя остался твой тридцать восьмой калибр?
Кларк кивнул.
– Может выйти так, что лучше держать его под рукой.
– Я уже подумал об этом. А что с Деанджело?
Каллоуэй покачал головой.