– Ты в гостях была? – спросила Аня, шелестя оберткой конфеты. Она покосилась на проход в зал и тело прошиб озноб. – Ничего во дворе не заметила?
– А чего заметить-то? Я у соседки была. Все о твоей подруге вспоминали, – бабушка перекрестилась, и Ане тоже захотелось перекреститься, окропить весь дом святой водой. – Она спрашивала, зачем к нам участковый приходил. Что за люди! – Но бабушка серьезно всмотрелась в лицо внучки. – Разве можно так упасть? Насмерть?
Аня пожала плечами, не поднимая головы.
– Не знаю.
– Такая молодая, – вздохнула бабушка, сжимая ладони у груди. – Валя, кума покойная, ней жила. Платьица ей шила – загляденье. Ты у меня тоже просила сшить, а я ведь не умела. Я всё на заводе. Я помню, Танечка в детстве справненькой была, любила ватрушки. Помнишь? Она всегда у нас в гостях ела, особенно супчики. И ватрушки домой брала. Эта Ярмачкина нос воротила, а Танюша – всегда до крошки. И всегда «спасибо, бабушка», «до свидания». – Старушка вдруг застыла, пораженная теми воспоминаниями. – Как вчера было. Завтра испеку ватрушек, вы положите на могилку?
Пустой взгляд внучки магнитом прилип к чайнику.
– Да, – прошептала Аня.
– Вы после школы Дину навестите? – уточняла бабушка, наливая кипяток в кружку. Достала чайный пакетик, ложку. – Испеку ей. – Тяжелый вздох. – Поминать.
– Навестим. Мне уезжать послезавтра. Я и так задержалась.
Бабушка закивала, расстроенно направляясь в зал с ложкой, позабыв о заварке и кружке с кипятком, куртке на стуле, и пекущем желании отчитать внука за непослушание.
Треснутые часы громко тикали на холодильнике. Аня жевала бутерброд, отхлебывая теплый чай. Она сидела под широкой люстрой за столом, будто в меловом круге, гипнотизируя одну точку на полу – оброненную монету – тусклые десять рублей, боясь, что они исчезнут в призрачном дыму. От хлопка двери, она вздрогнула и чуть не поперхнулась. Вошел взъерошенный Витя:
– Привет! – Кивок. – Ба, я дома!
Он сразу шмыгнул в ванную. Вода шумела, а бабушка звала требовательно:
– Иди сюда! Витя! Сюда зайди!
Входная дверь отворилась.
– Что там?
– Она рассержена, – предупредила Аня.
Витя вскинул брови, сжал губы. Аня лишь развела руками.
– Сам виноват.
Он отмахнулся и пошел в дом. Минуты три звучали пререкания. Потом разразился гневный монолог бабушки, завершившийся лишь после обещания внука: «Покажу. Все домашние. Утром до завтрака покажу».
Он вернулся на кухню, достал из шкафчика пустую кастрюлю и поставил воду на газ. Аня выждала пока брат отойдет от взбучки.
– Как ты мог запустить математику? После призовых мест?
– Не люблю олимпиады.
– Угу. Ты любишь двойки и нотации пожилого человека?
– Прекрати, – поморщился от ее приставучести. – Разве тебя не отчитывали? Когда по физике двойка светила?
– У тебя с Вениамином тоже не ладилось.
Витя немного притих, вспоминая клацающий говорок Вениамина Дмитриевича, учителя физики.
– Угу, – согласился. – Он любил, чтобы пресмыкались.
– Он еще работает?
– Не, уехал год назад. Жалобы учащихся, родители в управление ездили.
Брат раскрыл упаковку спагетти. Терпеть настойчивый взгляд Ани давалось с трудом – уступая, он выдохнул клятвенно:
– Я подтяну успеваемость, Аня. Хватит меня контролировать.
– И в мыслях не было. Только не ломай их, – кивнула она на спагетти. – И бросай в кипящую.
Он отложил пакет, усмехнулся. Аня щелкнула по конфете, и та завертелась юлой на клеенке. Конфета замерла, рядом с белой оберткой заалела капля.
– У тебя кровь, – услышала она испуганный голос брата.
Аня прижала палец к носу. Теплая густая влага покрыла кожу. Сквозь пальцы на стол капнула новая капля. Аня поднялась, пряча нос за ладонью, и заторопилась в ванную.
Причина – падение. Я ударилась или перенервничала. Она умылась. Это от падения и нервов. Новый плеск воды. Аня взглянула на себя в зеркало – отшатнулась: половина лица будто отмерла и побагровела. Она заморгала, вцепляясь в раковину. Отражение вновь встретило ее бледностью и царапинами, кровь текла не прекращаясь. Аня достала из корзины над раковиной рулон салфеток. Села на крышку унитаза, опустила голову, сжала переносицу. Кровь понемногу прекращалась, а волнение затухало. Послышался робкий стук в дверь.
– Можно? – спросил брат. – Ты в порядке?
– Я сейчас, – гнусаво ответила Аня. – Сейчас выйду.
– Тебя следовало везти в больницу.
– Глупости. Какая больница? Обычная слабость. Гемоглобин упал или давление.
Аня вышла спустя минуту, преодолев с деланной бодростью расстояние от веранды до обеденного стола. Они с братом заняли диван. Витя оставил вопросы, какое-то время ковыряясь молчаливо в разломленных спагетти. Аня жевала шоколадный батончик и поглядывала на блеклые отражения в окне.
– Завтра куплю тебе шоколадку, – сообщил брат воодушевленно. – Тогда, помнишь? Тогда, после обморока на похоронах деда мама купила тебе много плиток. Пять?
– Три, кажется.
– Нет. – Он хмурился. – Больше.
– Тебе виднее, ты их ел.
Они усмехнулись друг другу. Настроение размякло, зашевелилось радостью. Ради такого обмена улыбками стоило приехать, вырвать из прошлого немного доверия.
– Если хочешь, завтра можем и не ходить туда, – предложил Витя. – На кладбище. Тебе не здоровится.
Аня заколебалась. Собрать чемодан, уехать спозаранку, выключить телефон. И в беспамятстве потерять себя.
– Я приехала и к ней тоже. Мы сходим, хорошо? – Она с надеждой заглянула брату в глаза. – И постараемся впредь не ссорится.
Глава 6. Оборвыш
Пепельное небо давило хмурым безветрием. Могилы проступали айсбергами среди рыхлых сугробов вдоль троп. Новые мелкие снежинки парили в морозном воздухе, словно вокруг правила невесомость. Аня слабо ощущала твердую опору, пальцы рук и ног коченели. Они шмыгали с братом замерзшими носами, взирая на надгробие завороженно, виновато. Мысли не могли смириться, что женщины на фото больше нет. Не тогда, когда она ласково им улыбалась.
Впрочем, с черного гранита на них смотрел белый призрак Дины, размытая копия, смутный образ с пометкой: «11.03.1979-21.08.2016».
– Ты выбирал фото? – спросила Аня брата, не отрывая взгляда от надгробия.
Загустелая тишина крала звуки, утаскивала сквозняком в непробудные недра. Витя стоял справа от сестры, безвольно опустив руки по швам.
– Бабушка предлагала взять из документов. А папа уперся: пусть улыбается. И я поддержал. Она… Пусть люди помнят ее улыбающейся, – произнес категорично.
Аня и не думала спорить. Последние годы жизни Дина редко радовалась, особенно после размолвки с мужем.
Рядом с могилой тети покоился дедушка. На оббитом памятнике крепился небольшой овал фотографии из паспорта. Иван Сильвестрович Руднев. Аня носила его фамилию и отчество. Отца она не знала, но представляла его самым уродливым человеком на планете, считая, что иначе не мог выглядеть обманщик и трус. В семье о горе-женихе Нины не вспоминали. Мать-одиночка по документам, на любые расспросы – табу. Дядя Толя как-то обмолвился, что тот сбежал – и как в воду канул. В голове всплыли частые переезды, детский сад в дождливом городке и голодные дни. А потом Нина вернула дочь в Сажной. Аня обнимала ласковую женщину с медовыми волосами и называла мамой. «Нет», – отказывалась она. И Аня хмурилась, терла глаза. «Не сердись, Аннушка, мы ведь друзья». И новое слово обретало форму привязанности. «Друзья? – мечтательно обращалась Аня. – Подружки, да? Тогда я буду называть тебя Диной?».
Дедушка смотрел с фото мамиными глазами – прямо и зорко, наблюдая за ныне живущими неодобрительно. Дина ладила со свекром лучше, чем со свекровью. Аня видела, что он принял ее как дочь. В семье тетю опекал только дед Ваня.
– Кто был на похоронах? – спросила Аня, мысленно представляя себе жару августа, душный полдень и траурную толпу на том месте, где сейчас она зябла часовым.
Витя прокашлялся:
– Папа был трезв, гроб несли его друзья с завода, – он умолк на миг, и Аня взволнованно повернулась. – Бабушка шла на успокоительных, заговаривалась, – вспоминал, не вдумываясь. – Крестная от нее не отходила, почти не плакала. Потом только, вечером, – голос его надломился, – когда прятала в ящики вещи мамы. Она разрыдалась ужасно за дверью.
Аня сцепила руки, вспоминая собственные рыдания в палате, когда пол дрожал от боли, а эхо стенало по коридорам. О смерти тети ей сообщила Таня. Ее бабушка приходилась крестной дяде Толе. Кумовья, дальнее родство. Сейчас Таня лежала в пятнадцати метрах, рядом с бабушкой и дедушкой. «Старики забрали», – так причитали местные.
– Ее родители приезжали? – обернулась Аня.
Витя отрицательно мотнул головой:
– Нет. Я даже не знаю живы ли они.
– И кто они? Она так и не рассказала?
– Ты ведь знаешь. Мама всегда шутила, что цыгане. – Он сдвинул брови, развел руками. – Кочевали с места на место, в таком духе.
– Она устала от переездов, – поддерживала Аня рассказ, который слышала раз сто.
– Влюбилась в отца и осталась в Сажном. «Оседлая жизнь» ей нравилась. Она никуда не выезжала. Вспомни, папа возил нас на море один.
– И ты веришь?
– Что она осталась, потому что влюбилась?
– Нет. Что ее родители – цыгане?
Витя вздохнул растерянно:
– На цыганку она не похожа.
Аня грустно улыбнулась, глядя на остроскулый овал лица, лисьи глаза, тонкий нос. Волнистые волосы – каре до плеч, Аня ясно помнила их жгучий блеск. На этом портрете Дине было лет тридцать. Его сделали на работе, для информационного стенда.
– Да, мало похожа.
И ей вдруг захотелось вернутся на три года назад, обнять Дину крепко-крепко. Раскаяться, что уезжает не от ее пошаговой опеки, что не считает ее злюкой, педанткой, что ценит ее беспокойство, ценит как никого. Потому что друзья – иногда и впрямь мнимые. Болтливые, эгоистичные подруги. Она права. Свет клином не сошелся на тех, кто смотрит на жизнь иначе. И в будущем действительно все измениться тысячи, тысячи раз. Земля под ногами плыла. «Время… неси меня обратно. Всего на минуточку. На одну минуточку ради прощения – вон от мертвого взгляда, неподвижной улыбки».