Дома Аня закрылась в ванной и врубила душ. Брата сторонилась, с бабушкой объяснятся не желала. Напилась снотворных лекарств, присмирела и вялыми движениями упаковала чемодан.
– Уезжаешь? – спросил Витя, выключая телевизор.
Аня лежала под одеялом, отупевшим взглядом скользя по окнам. Стекла чернели на свету, скрывая двор.
– Нам придется это обсудить.
– Нет! – пресекла. – Ничего не было. Ничего.
Витя уступил, протянул руку, но Аня судорожно отпрянула. Он помедлил минуту, испуганно наблюдая как сестра вжимается в подушку, потянулся к выключателю.
– Пусть горит.
И Витя оставил тлеть пыльную лампу на комоде.
Ночью бабушка порывалась погасить свет, но любая попытка заканчивалась истерикой сестры. Витя из комнаты не выходил. Он смотрел на млечную полосу на стене и вспоминал сказки, которые им на ночь рассказывала мама. В них героям не воспрещалось бояться. И он боялся. Боялся, но думал о том, что теперь делать и как дальше жить. Тьма не вселяла уверенности, по углам схоронились ползучие соглядатаи. А потом у Купчихи запел петух, и детские суеверия отступили. Он решил отложить разговор с сестрой до завтрака, даже придумал разумные объяснения. Но с рассветом Аня покинула дом. Не простившись, тихо, как призрак, она опять сбежала от правды.
Глава 7. Прятки
В далеком-далеком царстве две княжны играли в прятки. Соперничая, они обошли богатые хоромы, пробежали крытые переходы, проверили резные башенки. Каждый тайник стал им знаком, и сестры заскучали – покинули отчие чертоги, ступив в пустынную степь. На пути к дремучему лесу девочек настиг туман, обступила Тьма и похитила с ветром за высокие горы. Тьма – скрипучая старуха – заточила княжон в пещеры. «Любите забавы? – хихикала в сырости впадин. – Поиграйтесь-понянчьтесь с моими дитятками: перевертышами и упырями, трясовицами и злыднями, клыкастыми букашками и костяными цветиками. Могучие своды сдвинулись, мрак обступил узниц.
Пугливо блуждали княжны подземельями, скрываясь от рыкающих чудовищ. Крики о помощи передразнивало эхо. Химеры ночи следовали по пятам, вились у ног, кричали из пустот камня. Не день, не два томились сестры в темницах гор. И уже не страшна им стала поросль морока. Ночь не знала конца и края, а свет играл в прятки.
Обессилили в поисках княжны, безразличны им стали угрозы чудищ. И явилась Тьма, и злобствовала: «Чего расселись? Неженки-белоручки». Бесновались вокруг нее дитятки: перевертыши и упыри, трясовицы и злыди, клыкастые букашки и костяные цветики. Выли голодно, требуя страха. Не шелохнулись княжны, улыбнулись княжны. И взбеленилась старуха Тьма, зарокотала гневом, заклокотала хворью. Могучие своды расступились. Проскрипела Тьма: «Убирайтесь прочь! В покое нет пищи лиху».
Убежали сестры за высокие горы – в отчий терем, памятуя присказку Тьмы: «Но не всматривайтесь в ночь – не дразните чудовищ».
Дни выдались солнечными, по предновогоднему морозными. Аня ушла с головой в учебу, смотрела фильмы, читала до полуночи – в общем не давала себе ни минуты на раздумья о Сажном. Вите с бабушкой она не звонила, ограничившись скупой, с фальшивым озорством эсэмэской: «Доехала нормально. Всегда рады вам. Здесь комфорт и вкуснятина». Она смотрела на смайлик и представляла, как брат тут же удаляет сообщение, перечеркивает их родственных связи. Но Аня не решалась анализировать то, что произошло. Ей было куда бежать, и она предлагала убежище им.
Мама лишних вопросов не задавала. В силу проблем на работе, с дочерью они переговаривалась редко, часто разминаясь в десяти квадратных метрах квартиры. Но к концу недели тучки недосказанности разрослись до тревожной грозы.
Вечер пятницы посвятили зажжению елки. Мама цепляла на искусственную хвою шары, ее муж Тимофей развешивал на окнах гирлянды. Аня сидела в комнате, подальше от окна: на кровати с учебником по органической химии, игнорируя всех и вся. Ее одиночество упрямо нарушила мама, и вначале они буднично обсуждали университет. Всплыла тема карманных денег (Аня уже второй день подрабатывала в кафе Тимофея). От зарплаты она вновь отказывалась (и раз сто уже повторила Тимофею), выражая сожаления, что не поступила на бюджет. Мама улыбалась, скрашивала неловкость дочери шутками и историями: «Это ничего, вот у моей знакомой…» Предвкушение праздников не ободряло как прежде, Аня делала вид, что увлечена историями, но замечания поддерживала автоматически. Главные вопросы мама начала издалека – обыкновенно справляясь о погоде в Сажном, о бабушке, о брате, о крестнике. Аня битый раз повторяла общие фразы «как обычно», «всё в порядке», «ничего нового».
– И что он решил? – вдруг спросила в лоб. – Что Витя думает о переезде?
Аня замешкалась. Мама смотрела на нее пристально, с твердым намерением услышать подробности. Пришлось захлопнуть учебник. В мохнатой пижаме и капюшоне на влажных волосах, Аню вдруг прошиб озноб от возвращения в полумрак задымленного зала и холод кладбища.
Черный свитер заострил мамино лицо, короткие пряди белых волос. Ясные глаза подернулись серостью. Она сняла очки, и сложив руки лодочкой напротив талии, приготовилась к вердикту.
– Он ничего толком не сказал, – струсила Аня.
– Неправда. Я звонила им вчера. Он наотрез отказался приехать.
Аня повела скептически бровью, смотря поверх головы мамы, на коллажи семейных фотографий вдоль платяного шкафа.
– Вы поругались?
– Нет.
– Аня…
Укоризненный взгляд.
– Что тут сказать? Он не простил мне отсутствие на похоронах. Весь этот побег. Вот. Ты предупреждала, я знаю. Я не справилась.
– Ох, Анюта. Мне нужно было поехать с тобой.
– Нельзя туда ехать!
Мама притихла, заново осматривая дочь, которая улыбнулась натянуто и, сбавив тон, затараторила:
– У вас и так каждый день проверки. Дороги переметает. Там мост рухнул и с транспортом неразбериха. Мам, чего нельзя решить по телефону? Я могу устроить видеозвонок. Витя согласится, он же не станет решать за бабушку. Что?
Она поглядывала на маму, которая пропускала ее слова мимо ушей.
Нина подсела ближе:
– Тебе нездоровится?
– Что за вопросы? Всё хорошо.
Аня возмущенно округлила глаза.
– Ты будто избегаешь меня. Всех.
– Чепуха! Завал с учебой, а у тебя – работа. Нервы.
– Спишь с включенным светом.
– Я читаю.
– Кричишь во сне.
Аня потупила взгляд.
– Ань, что тебя так беспокоит? Там что-то случилось?
– Ничего. Всё в порядке. – Аня расстроенно поняла: объяснить придется. – Мы с Витей повздорили. Очень. – Посмотрела на окно, вдруг взмолилась: – Их нужно оттуда забрать!
– В смысле?
– Из Сажного, – настаивала Аня, вцепляясь в плед. – Там… – Плечи опустились, смелый порыв ослаб в нерешительности. – Там застой полный. Автобусы через раз приезжают, я о вызове скорой молчу. Их нужно забрать. Не знаю, как… Зараза, – поморщилась.
Она разжала кулаки, чувствуя, что ноготь до крови впился в кожу.
– Аня…
Мама привстала обеспокоенно, но она лишь отмахнулась:
– Не бери в голову.
Кровь сворачивалась полумесяцем.
– Что-то со здоровьем? – расспрашивала мама. – С деньгами? У них проблемы?
– Не без этого. Но просто лучше их забрать.
Мама растерянно приблизилась к окну. Когда она нервничала, то разминала пальцем ладонь, прикусывая нижнюю губу. Выражение лица ее говорило о внутренней борьбе «за» и «против» вмешательства.
– Бабушка не согласиться уехать. Ради прошлого обследования я выслушала столько всего… Мы брали такси, а потом в купе… И обратные билеты… – Она мотнула головой. – Ты не знаешь, но я даже документ заверяла, что похороню ее рядом с дедушкой.
Аня вспомнила кладбище, опасливо поджала колени к груди.
– Витя говорил, что она тропу с его могилой расширяет. Якобы себе под место…
Потупила взгляд.
– После смерти Дины началось. – Мама массировала пальцами виски. – При каждом звонке она вспоминает о похоронах. Слава богу ты не слышала ее тогда. Она ходила и твердила: «и мне такое же купите», «без рюш», «поминать дома», «только не черный гранит», и ее это вечное «фото из паспорта». – Мама махнула рукой, всматриваясь в огни города. – Там много чего еще было. Она не уедет.
Аня вынуждена была признать: бабушка умрет, но дом не оставит.
– Витю ведь можно уговорить, – убеждала. – Если бы ты позвала, и Тимофей.
Мама познакомилась с Тимофеем четыре года назад. Она тогда вернулась с пневмонией из Испании, рассорилась с братом и уехала к двоюродной тетке в Воронеж. Устроилась в поликлинику медсестрой: вначале в травмпункт, а потом на прием к терапевту. Кафе «Добряк» холостяка Тимофея находилось рядом с поликлиникой, там они и познакомились, а через три месяца съехались. Спустя полгода Нина с Тимофеем сыграли свадьбу, купили квартиру в Левобережном районе, и она забрала дочь к себе. Первый год новая семья жила вчетвером: Аня, мама, Тимофей и его старшая дочь Слава. Спустя полтора года Слава вышла замуж за чеха, насовсем переехала в живописный Усти-над-Лабем. С тех пор в Анином распоряжении оказалась целая комната, а часто – и вся квартира. Мама задерживалась на работе до восьми. Тимофей пропадал в кафе.
Поначалу в новом муже мамы Аню раздражало всё: борода, пивной живот, хохочущий говорок и само мохнатое имя – Тимофей Дорофеевич. Слава восприняла ее как сестру; после провала с медицинским посоветовала примкнуть к ним с отцом – к кулинарам. Тимофей относился дружески, радовался выбору профессии, соболезновал, когда умерла Дина. Но окончательно они поладили после отъезда Славы. Аня будто заменила ее – в обсуждениях отечественного автопрома, в рядах хоккейных болельщиков, в бесконечных спорах о рецептурах. И теперь Тимофей приговаривал ей «отрада ж ты моя», когда за едой Аня пошучивала о бюджетных технологиях Атлантиды и пресекала мамины истории о болячках.
– Мы их звали вчера, – досадовала мама, изумленно поглядывая на засохшие горшки кактусов. – Каждый месяц зовем. Он упрямится почему-то. Я надеялась, вы поладите, Анют. Как раньше.