Ответом послужил требовательный вопрос:
– Вить, что тут стряслось?
– Ничего.
– Витя…
– Будешь опять шантажировать отцом? Достали! – Он впечатал кружку в стол. – Вызывай!
– А почему бы дяде не приехать? Его мать в больнице. Сын-подросток себе предоставлен. И здесь завелась какая-то… дьявольщина. – Аня притихла в уголке дивана. – Я бы позвала.
– Тогда и твою маму позовем? Ты приехала, потому что за нее испугалась?
Он почувствовал себя предателем. Он не желал зла крестной, но безразличие сестры просто выводило из себя.
Аня молчала, обидчиво поглядывая на дверь. Ее огорчение рассеяло злость, на душе сделалось мерзко.
– Тогда она задержалась где-то, – начал вспоминать нехотя, с трудом преодолевая блокпосты памяти. – Вроде как в восемь ее видели у магазина. Домой бабушка пришла в десятом часу, чем-то ужасно озадаченная. Она была такая… взвинченная. Себе на уме. Я задавал вопросы, но она молча выворачивала ящики в комоде. Я впервые видел ее такой… такой агрессивной. – Они с сестрой переглянулись. Оба уже подозревали в чем дело, но не решались озвучить нелепость вслух. – А потом она начала раскидывать вещи в чулане. Что-то искала. Перевернула книги на стеллаже. Там хранятся вещи мамы, в шкатулке под комодом. Из тех, что отец не успел сжечь. Документы, украшения. Бабушка вывернула шкатулку.
– Зачем?
– Она искала какую-то фотографию. Я забрал шкатулку и прокричал, что вещи мамы принадлежат мне. Я не понимал, что ей вздумалось творить. Бабушка просто помешалась, твердила грозно: «клевета», «наговоры». Сказала, что в этом доме ничего моего нет.
Витя стыдливо склонил голову. Его чай остывал, недоеденное печенье лежало у сжатой в кулак руки. После смерти деда бабушка любую претензию крыла фразой «мой дом».
– Я собрал вещи мамы в рюкзак, ушел заночевать к Грише. Она не отвлеклась – рылась в чулане. – Вздох вырвался как-то сам собой. Витя опять шел по темной улице, подстегиваемый предчувствием беды. Когда мама умирала в том овраге, даже сердце не екнуло. Он винил себя. Он должен был почувствовать, забеспокоится. Рыбачил и грезил о новом велике, а она лежала там испуганная, беспомощная. Совсем одна. – Утром я немного поостыл, вернулся… – Витя осекся, мыслями возвращаясь на тихий порог кухни. – В доме горел свет. Везде. Во всех комнатах. Пахло гарью – я испугался, что бабушка сожгла документы. А потом в ее спальне… в углу… Она сидела так неестественно, еле дышала. И ее руки… пальцы были разбиты в кровь.
Аня отняла ладонь ото рта:
– Она что-то говорила?
Витя мотнул головой.
– Я вызвал скорую, но меня предупредили, что приедут спустя час, не раньше: машина застряла. Я побежал к соседу через дорогу. К Демиденко, слесарю, помнишь? Мы ее подняли. Подол платья был мокрым, и Демиденко уперся, что в машину не пустит. Пока я постелил на сиденья одеяла, она заговорила бессвязно о костях. Мороз немного ее оживил, но она нас не узнавала. Кричала: «Где мои дети? Где Толечка?» – Голос предательски слаб, приходилось заставлять себя говорить: – Мы соврали, что отвезем ее к детям. На полпути бабушка потеряла сознание. Мама, наверное, тебе рассказывала.
Ломография памяти багровела. Он больше не хотел вспоминать.
– В общих чертах, да.
– Тут действительно творится чертовщина. Уже давно. Очень. Считаешь, мне и впрямь уехать? – серьезно допустил он.
– Этот кошмар не имеет границ.
Витя совсем растерялся.
– Да. Мы в опасности. – Сокрушаясь, сестра потянулась к кружке. – Сбежать не вышло. Эти твари словно выползают из головы. Они преследуют, преследуют. Просто преследуют. И даже в отражении. Я к психологу ходила. А я не параноик! – взбунтовалась громко.
– А вдруг?..
– Я здорова! Я мыслю ясно.
– Все больные так говорят. Со стороны…
– То есть они больше не появлялись? – разгневалась. – Вся эта гадость? Как он там говорил… этот, – крутила она пальцем, – Байчурин?..
– Могрость? – Витя даже оглянулся, будто изрек заклятие. – Как-то так. Кажется.
– Эта могрость. Бабушку довела не она? Скажи?
Витя помалкивал. Он живо помнил безумие в старческих глазах и гнойные потеки на стеклах.
– Ты ведь думал о том происшествии у кладбища. И о запахе гари. И о странных смертях в Сажном. Думал?
– А что с того? – взбесился Витя. – Допусти, что мы умом повредились. Ань? Наследственное заболевание или… Ой, кто нам поверит?
– Сторож. Байчурин.
Витя укрылся за скрещенными руками.
– Нет.
– Ты говорил с ним?
– Нет.
– Мы должны с ним встретиться.
– Нет!
Он поднялся. Аня вскочила следом, опрокидывая кружку.
– Байчурин может взболтнуть еще о кладбище и призраках. А иначе, Вить, ты хочешь, чтобы мы свихнулись? По очереди? Все?
Витя шел в свою комнату, игнорируя ее крики.
– Как ты можешь? Тебе побоку? Ты обвиняешь, а самому нет дела до меня? Всех нас! Ну иди! Прячься! Трус!
Дверь заглушила обвинения сестры. Витя включил ноутбук, открыл браузер. Он нацепил наушники, врубил инди-рок и принялся вновь просматривать знакомые вкладки. В своих неумелых поисках он ушел от сатанинских культов к общей психиатрии. Остатки логики указывали на то, что у них с сестрой случились коллективные галлюцинации. За последний месяц он содрогался в ночи не единожды, но только от кошмаров. Наяву ему ничего не мерещилось, никто его не преследовал.
Спустя час в доме утвердился полумрак. Экран источал усыпляющее свечение. Голова раскалывалась от музыки, он снял наушники. За окном лешим свистел ветер. Витя принял душ и залез в постель.
Тепло возвращалось медленно, но одеяло служило защитой. Словно в детстве. Когда ему было тошно, он вспоминал детство: моменты, в которых верилось, что одеяло – щит от монстров, а связанный мамой жилет – кольчуга богатыря. Как бы он не сердился, ему было спокойнее от присутствия в доме сестры, неравнодушного человека. С другой стороны, боязнь за нее подрывала спокойствие.
Родной дом ему казался проклятым. Но ужас не леденил кровь. Его сокровенный страх воплотился два года назад и обесточил фобии, разладил чувства. Он даже не помнил, когда в последний раз искренне радовался. Витя потер глаза. Пожалуй, когда они планировали поездку на море. Он возмущался, что мама отказывается учиться плавать, а она – что он стесняется танцевать. Это был целый конфликт в комических действиях, который завершился спустя неделю: Вика предложила танцевать вальс на последнем звонке. Ее партнер слег с ангиной. Витя сжал кулак на лбу. Перед глазами стоял майский день. Репетиция последнего звонка, черноглазая Вика в воздушном лиловом платье: «Эй Руднев, бросай подпирать стену. Ну же, ты наблюдал. Полный оборот в два такта. – Она шутливо кружилась с поднятой рукой. – Раз-два-три. Раз-два-три. Все девчонки влюбятся. Соглашайся, теска. Музыка и эйфория».
Он неправильно расценил ее предложение. Слишком раздул мечты в воображении, навыдумывал. Вика жила общением, а ему не верилось, что она улыбается ему просто так, шутит с ним просто так, откровенничает просто так. Просто так. Дружески. Как с забавным приятелем – с человеком, который на ее ответ озлобленному физику: «Переписчик однажды попытался опросить меня», единственный продолжил цитату: «Я съел его печень с бобами и хорошим кьянти»[2].
Просто друг. Не верилось, и не хотелось верить.
Уснуть долго не получалось. Витя лежал на кровати, вслушиваясь в тишину комнат. Он спал в доме третьи сутки, намеренно запуская котов на веранду, включая свет, телевизор, ноутбук. Но сегодня он впервые за неделю засыпал в темноте. А приговором хладнокровию стала полная бессонница. Витя включил бра у кровати, открыл роман Воннегута. Чтение уняло тревоги, его сморил сон.
Удар вышиб из сна, словно фура без тормозов – легковушку. Витя вздрогнул, осмотрелся. Комната чернела темнотой. Холод смыкал коченеющий. Он потянулся к бра – свет не зажегся. Тревога заискрилась по нервам, кольнула пальцы. Опустить ноги на пол виделось пыткой.
Справа на стене синел прямоугольник окна. Тюлевая занавеска покачивалась. Казалось, кто-то таится за ней, подглядывает. Но одиночный стук в дверь захватил в ловушку внимание. Витя вновь дернул за шнурок бра. Безуспешно. Удар повторился, словно биение крыльев птицы. А затем раздалось царапанье. «Коты, – мелькнула догадка. – Анька впустила».
– Аня! – позвал Витя, озираясь.
Царапанье затихло, и ему вдруг стало нестерпимо жутко. Витя прикусил щеку, но кошмар не прервался. Он не спал. Все происходило наяву. Звать сестру уже не получалось: голос немел где-то в горле. В полумраке комнаты очертания двери приобретали ползущие контуры. Витя поднялся и вздрогнул, у ног ощущая нечто щетинистое и скользкое. Последовал толчок в спину – и пол сотряс грохот. Витя заторможено осознал, что причина грохота – его падение.
Он закричал, точнее попытался: голосовые связки надрывались без единого звука. В нос ударил прогорклый смрад дыма. Дыхание свело, руки налились свинцом. На него набросилась тень. Хрупкая. Сутулая и костлявая. Он забил кулаками по воздуху, кромсая пальцами дым, безуспешно надрывая голосовые связки. Теперь тень хрипела из угла у окна, скреблась в приоткрытом шкафу. Позади зашелестели голоса. Витя занес кулак и на развороте что силы врезал им в пустоту, следующий удар пришелся в дверь, распахивая ее настежь. Витя сцепил зубы, кода боль взорвалась в кулаке, обездвижила руку. Новый толчок в спину откинул его на стену. Витя осел на пол.
Вспыхнул луч фонарика. Звуки комнаты стихли, угадывался только тихий голосок Ани: «Витя! Вить? Что там?» Аня стояла за диваном, водя лучом по потолку. За ее спиной от окна кралась призраком тень. Свет фонарика ударил ему в глаза. Аня оглушительно заверещала. Сыпались удары о стену, с комода падали вещи.
Витя безуспешно напрягал силы. «Не трожь! Не трожь! Не трожь ее!» – пульсировало в голове, но ноги будто парализовало, движения давались с трудом. Оцепенение спало. Его рука ударила по выключателю. Спальня ослепила светом. Аня, вжалась в угол, притихла мышью, жмурясь в полосе освещения.