– Вы выросли в Сажном? – с подозрением спросила Аня.
Байчурин опомнился от скорби, напряженно ответил:
– Нет. Отец приезжий.
– А его дом?..
– На камни разобрали. Участок соседи выкупили под огород.
– Он рядом с коттеджами стоял, – объяснил Витя. – В переулке.
Байчурин убежденно настаивал:
– Смерти здесь неслучайны. Только за последний год – два утопленника в озере, в лесу повесились четверо местных, а жители знай твердят, что «непутевые», «пьянчужки». Теперь новые жертвы: школьница и продавщица из «Шико».
– Вика и Таня, – отстраненно проговорила Аня.
– Их оставили замерзать, истекать кровью.
Витя подался вперед, весь обратившись в слух.
– Вы считаете, их убили?
Собака поскуливала возле стола.
– Гром, тише. Ты ел. Что? На, – Байчурин бросил кусок сухаря, и овчарка принялась грызть хлеб. – А ты нет? – ответил он Вите. – Как твоя одноклассница очутилась под мостом? Пошла прогуляться? Куда? В мороз за три километра?
Аня помнила разбросанные венки на могиле Тани, но в голове не укладывалось, что в Сажном рыщет убийца. Убийцы? Собака хрустела сухарем на всю кухню.
– Выходит, могрости кхм… прислуживают?
– Выходит. – Байчурин отвел взгляд в угол лавки. – Нечи. – И поспешил добавить: – Так Дина их называла.
– Вы видели здесь кого-нибудь? – спросила Аня, опять скользя робким взглядом по заснеженным надгробиям. – Кого-то из жителей? По ночам?
– Много, кто ходит сюда. Вы удивитесь даже. Люди скорбят. Скорбь как защита – слабое утешение. Я разок только видел одного, вроде как паренька или мужичка худого. Темнело уже, а он все шатался по кладбищу. Накануне Нового года. Угу. – Байчурин закивал воспоминаниям. – Я решил: псих какой. У меня нервы ни к черту – пальнул в воздух, он и дал деру. Иногда на окраине, что от левады, нахожу следы шин. Только за руку поганца схватить трудно. Я да Гром. И эти твари следят из дыма.
– А дым он?..
– У Дины версия имелась. Достаточно одной тлеющей ветки для непроглядных туманов.
– Ветки чего?
– Твоя тетя не пояснила. Чего-чего? Тополя? Елки? Не помню. Кора или куст какой? Неч это растение зажжет вблизи толпы – могрость себе жертву отыщет. Яд гари потом мозги скручивает: мерещится всякое. Часто люди не выдерживают.
– С ума сходят? – мнительно поглядывала на руки Аня.
– И того хуже.
У Вити зазвонил мобильник. Он взглянул на экран.
– Альбертина, – пояснил, нажимая на сброс. Пока он набирал сообщение, в комнате хранилось гробовое молчание. – Пора идти.
Они с сестрой поднялись.
– Спасибо, что согласились на разговор. – Аня неловко топталась на пороге. Она хотела еще столько всего спросить. – Вы поделились своим горем. Мы соболезнуем.
– Не надо, – вдруг пробасил Байчурин. – Я здесь откровенничал не для облегчения души. Ты приехала, – он в упор посмотрел на Аню, – и эта погань опять охотится. – Он рассматривал ее с подозрением, выискивая причину, пагубную особенность. – Что ей так нужно от тебя? – спросил неприязненно.
Аня тихим голосом заверила:
– Даже представить боюсь.
– Отойдите! – Витя угрожающе выступил вперед сестры.
Овчарка зарычала. Байчурин не спешил освобождать проход.
– Поразмыслить вам есть над чем. Если вы скрываете…
– Мы не скрываем, – мотала головой Аня, сдерживая брата от замашек. – Ничего не скрываем. Мы сами хотим знать.
Витя порывался оттолкнуть Байчурина, но ноги не двигались под его угрожающим взглядом.
– Вы поможете мне выследить убийцу. – Байчурин вонзил взгляд в растерянного Витю: – Мы в одном узле. Только бы подобраться к нему. Понял? Подобраться раньше, чем твою сестру укроют надгробием.
Витя сцепил кулаки:
– Не дождетесь!
– Надеюсь, – заговором произнес Байчурин, делая шаг в сторону.
«Ничему не удивляться, помните?» – крикнул он вдогонку испуганным ребятам.
Аня обернулась, выходя за ограду. Тетина присказка. Если встретишь чудовище – не удивляйся. Не выдавай страха. Пусть вьется стороной лихо.
Глава 10. Морок
В прадавние времена сотворилось лихо. Оно проникло из дремучего леса в тихое поселение, когда охотники ступили в места доселе неизвестные смертным. Стрелы их потревожили запертые терновником чащи. Пробудилось древнее зло.
Вначале один из жителей исчезал раз в год, потом – раз в три месяца. И вот наступил момент, когда непроглядный Морок принялся утаскивать жертв ежедневно. Мороком жители прозвали кровожадных чудовищ, настоящих лиц которых никто не видел, оттого как был Морок древним оборотнем – с тысячей чужих личин.
Вокруг селения сомкнулось безвременье. Монстры Морока посеяли ужасы. Жители бездействовали, отрекаясь от похищенных односельчан и боясь вызвать гнев Морока на себя. Они не решались бороться с ним, глухо запираясь в домах, наказывая друг другу: «Не всматривайся в ночь. Не дразни чудовищ». Поселение редело, наблюдая за растущим лесом испуганными глазами детей и стариков. И вот один мальчик по имени Рат осмелился найти в чащах Морок. Его мать исчезла, как и многие матери, ушедшие искать пищу в выжженном засухой поле. Он боялся, но был храбр, и дедушка, прекратив отговоры, наказал ему: «Ничему не удивляйся в пути! И ты увидишь их настоящие лица».
Смертоносно вились тропы в логово чудовищ, но страшнее виделось Рату его малодушие, собственная вина за покорность прожорливому Мороку. Мальчишка устоял искушению бегства. Каждому встреченному монстру тьмы он бойко твердил: «Ты не страшен, ибо я знаю тебя». А в клыкастых масках уродливых чудищ открывались ему лица пропавших жителей. К концу пути за спиной Рата следовала полчище хищников с мертвыми глазами. Темнота уже тянула к нему руки из логова – смрадной пещеры в глуши леса. Рат воспротивился ее зову, потребовал вернуть мать, но коварный Морок решил испытать гостя. Он дал обещание, что позволит уйти только кому-то одному – ему или матери. Рат упрямился, вглядываясь в лица чудовищ, окрикивая их забытыми именами. И тогда из пещеры полилась тьма. И спросил его Морок: «Тебе известно, кто я?» На Рата хлынули тысячи призраков, вопящих о помощи, скулящих и рычащих, стонущих, проклинающих. Но Рат упал на колени, смотря сквозь слезы во мрак. «Ты – мое отражение», – шепнул. Из тьмы смотрел он – Рат – испуганный, обиженный, озлобленный ребенок. Рат склонил голову. И тьма засмеялась громко, и его отражение заскрежетало притворным смехом. А потом все исчезло. Не стало пещеры, чудовищ и непроглядной тьмы. Утро проникло в густой лес.
Когда Рат вернулся, дома его ожидала мать. Исчезнувшие жители наводнили селение, все благодарили Рата за избавление. Они спрашивали, как смог он выстоять перед чарами Морока. «Чем обманул его? – вопрошали. – Как избежал его власти?» Но Рат лишь взглянул на дедушку, тихо признался: «Я не дивился тьме. В отчаянии я помнил о себе правду».
Аня повернула на перекрестке. За крышами домов чернел лес. Слова далекой сказки назойливо крутились в голове. В конце рассказа Аня всегда спрашивала: «И жили все долго и счастливо?» Голос Дины теплел от улыбки: «Да, Рат вырос, взял себе в жены первую красавицу-рукодельницу. Но, – ее голос понижался таинственно, – детям своим неизменно наказывали они: «Не всматривайтесь во тьму…»
Аня шепотом заканчивала присказку:
– …не дразните чудовищ?
И Дина поглаживала ее по голове:
– Берегите от Морока близких.
Аня шагала. Воспоминания сменялись слайдами: детсад, школа, выпускной. Всё суетливое, пестрое, мимолетное. Память задерживалась на разговорах с Диной: выцветших от времени, обрывистых. Первыми ярко всплывали сказки. Они часто спорили с Витей, мог ли взаправду ребенок в одиночку победить Морок? Витя твердил, что с мечом – да, несомненно. Аня считала, что без помощи никто бы не смог. У них выстраивались целые версии, о том, какие силы стихий пробуждаются в смелом сердце. Аня никогда не понимала концовки с отражением Рата и ерундой про отчаяние. Ей хотелось решающей битвы, в которой Рат не падал на колени, а кричал чудовищам: «Я не боюсь вас! Вы не причините мне зла, вас не существует!»
Аня шагала по нелюдимым улочкам некогда шумного поселка, осознавая: чудовища живы. Жители Сажного чем-то прогневали Морок, и заглянуть во тьму ей не хватит духу. Одной нет. Прошел день после разговора с Байчуриным, но Витя избегал разговоров. Была затронута память матери, Витя уперся: «Не смей даже допускать ее причастность!». Аня многое допускала, но обсудить версии было не с кем. Беседы с братом завершались спорами. Они пререкались, ссорились, а потом часами избегали друг друга. Байчурина она считала свихнувшимся дикарем и мало доверяла его словам, но фото Дины… Фото юной Дины в его коморке лишило остатков покоя. И эти твари в дыму, и оскаленный монстр в окне. С кем в своем уме поговоришь о подобном?
Ее страхи росли великанами, раздувались вымыслами. Еще двадцать минут назад она мирно дремала в автобусе, руками обхватив два пузатых пакета с продуктами, и вот – испуганно отдалялась от дома без цели. Теперь его стены казались клеткой, а полумрак спален – удушающим веществом.
Всему виной коты! – оправдывала себя. Если бы они не дали дёру с веранды, я бы сейчас пекла торт. Но эти найденыши шипели на входную дверь, упираясь испугом в открытый проем. Их опасения передались Ане. Она осмотрела снаружи дом, будто заброшенную усадьбу с призраками, и попятилась прочь, пошла куда глаза глядят, только бы не встречаться с тем, чему не находила объяснения, а значит – признавала бессилие.
Аня натянула шапку, достала разряженный телефон. Надвигался второй час дня. У Вити оставались два урока. Она шагала по улицам до перекрестка, угадывая в маршруте близость леса. Вдали уже виднелся указатель – табличка с обозначением участкового лесничества. Аня замедлила шаг, тщетно вспоминая, где свернула неправильно. Мороз пощипывал кожу, руки замерзли. Она вернулась до поворота, забрела в переулок.
Где-то здесь стоял дом Байчуриных. Заборы выше двух метров, сугробы и наледь. Полное отсутствие прохожих. Позади залаяла собака. Аня вынырнула из размышлений – и уперлась взглядом в желто-серое строение на фоне лесополосы. «Автосервис» – гласил баннер над двумя роллетными воротами. Рядом с автосервисом белело модульное здание с выгоревшими красными буквами: «Магазин». Парковка пустовала.