– Я не помню! – упрямился брат. – Клички студенческие: Петруха, Финкс… Балабол. Два мужика с учеными степенями. Тетка в очках. Всего человек тридцать. В основном – болтливые практиканты-первокурсники. Старики их не жаловали. Подростки обожали. Всё. Их ведь Глотов пригласил: у него жена историк.
– Марина Федоровна еще преподает?
– В Питере? Не знаю. Может. Она ведь сейчас у дочки.
– А, забыла. Ты говорил, наверное.
– Она и мама на раскопе пропадали днями. Бабушка еще отчитывала: «Ты библиотекарь. Кто оплатит? Пусть Глотиха по лесу шатается за приезжими. Замужняя женщина. Лазить в тех ямах с щетками, лучше траву пополи». Такое… – Витя прекратил ворчание и поморщился. – А что, если позвоним бабушке? Если она вспомнила нас, дело идет на поправку?
– У кого бы узнать ее телефон? – отстраненно размышляла сестра. – Через Настю связаться? С Мариной Федоровной.
– Не надо их беспокоить, – попросил Витя.
– Да? Будем бездействовать, пока не загрызут? Мы что, в ужастике? Типа вдвоем против тварей. Неизвестные герои. Посмертная хроника.
– Прекрати. – Витя со звоном отбросил вилку. – Не нагнетай.
– Нагнетай? – В воздухе полетели молнии. – Я об эпидемии гриппа сейчас? Хочешь сфоткать, да? Доказательств хочешь? А если доказательством станет мой труп?
Витя поднялся, закипая претензиями:
– Что я могу предложить? Что?
– Я не буду просто ждать ночи. Я не усну. У меня сердце разорвется.
– Давай уедем?
– Но бабушка вернется. Она только и твердит о возвращении. Мы ведь не позволим…
– Аня! – взревел он в гневе.
– Я наберу Байчурина.
– Нет! Нет! И нет! Что он может? – Витя шел за ней по пятам к серванту. – Заманить в ловушку? Расставить капканы? Это ведь не заяц.
Аня замерла. Она повернулась к нему изумленно, с мигающим телефоном в руке. Шнур зарядного устройства натянулся вслед за похвальным жестом. Взгляд Ани твердел идеей, и когда Витя понял, что она задумала – он похолодел: «Нам крышка».
Ловушку они соорудили в чулане, под квадратным оконцем в погребе. Изначально дом состоял из пяти комнат: двух спален, зала и кухни с погребом в полу. Позже, когда проложили батареи, пристроили широкую кухню и веранду, вырыли погреб на улице, а в доме – оставили как хранилище для всякого старья. После смерти мамы туда никто не спускался, а крышку в полу скрывал раритетный комод в фигурных бронзовых накладках.
Они с сестрой отодвинули комод к стене, разбросали свои подушки и одеяла; застелили зияющую дыру погреба пледом, задернули в доме все шторы, потушили свет. Приоткрыв окно чулана, оставили футболку Ани на подоконнике, и она какое-то время пугливо вглядываясь в вишневый сад и лаз в заборе Купчихи. Дом напротив стоял без света.
– Ты спрашивал у соседей о следах?
Витя вздохнул.
– Купчиха ничего не видела. Демиденко укатил в Ямск, а Никольские – на свадьбе внука.
– Юры? – Аня забыла о полумраке, об открытом окне, о монстрах. – У Юры свадьба?
– Он выслал приглашение, но я отказался. Неловко как-то. Я ведь надеялся, вы поженитесь, – признался тоскливо брат. – Когда-нибудь. Сойдетесь опять, я дружком буду.
Аня молчала, растерянно смотря в черноту за стеной. Там, возле забора на трухлявом бревне, они с Юрой – наивные подростки, планировали совместное будущее.
– Всё теперь в прошлом, Вить. Я не смогла уехать.
Аня с Витей шептались в полумраке больше часа: вспоминали прошлое, спорили, испуганно предполагали концовку дня, слабо веря в успех затеи. Витя нервничал от усталости и самого факта приглашения потусторонней твари в дом. Затем страх пошел на убыль. Он сидел и щелкал найденной за комодом бензиновой зажигалкой отца. По улице плыли голоса прохожих, изредка лаяли собаки или медленно катился автомобиль. Темнота обволакивала снотворным полумраком.
Но вот тени разом исчезли в саду.
– Что там? – встревожился Витя, пряча зажигалку в карман.
– Фонари погасли. Который час?
– Я…
– Выключи свет. В угловой спальне! – Она попятилась вдоль стены к двери. – Забыли! Мы не выключили, Витя… Вот черт! – споткнулась о подушку.
– Ты сама просила оставить!
– Ш-ш!
Витя помедлил с минуту, вынужденно оставил ее у двери в чулан, вооруженную газовым баллончиком и кочергой. Ночь близилась пасмурная.
Стук в кухонное окно остановил Витю на полпути. Аня осторожно выглянула в кухню.
– Кто там еще?
– Не знаю, – тихо вторил он, запоздало клацая выключателем.
Над порогом горел тусклый свет фонаря, стук настойчивее возрастал.
– Это они? – шепнула Аня испуганно.
– С официальным визитом, – пошутил Витя, но улыбка далась какой-то колючей и лишней.
В кармане брюк завибрировал телефон.
– Это Гриша, – сообщил Витя, молча читая текст эсэмэски: «Я тебя видел в окнах, козел!»
Аня подначивала:
– Открывай. Успокой его. И выстави.
Вскоре в кухню проникли пререкающиеся голоса.
– Вечеринку тут устроил? А, Рудень? – злился Гриша, неуверенно косясь за его спину в глухую темноту комнат. – Без меня, получается?
– Гриш, какая вечеринка? Оглянись! Мы уже спать собирались.
При появлении Ани, сердитый гость притих. Он недоумевающе осмотрел средства самообороны в ее руках, впадая в ступор.
– Ты напугал нас, – сердилась Аня, не опуская баллончик и кочергу.
Гриша любопытно осмотрел накрытый стол, и его гнев вернулся.
– Я слышал ты у Сыча кутил, – агрессивно сыпал фактами. – Он шампанским угощал. Компашку замутили, девчонок назвали. А мне все перемены: «Дома. Один. Спать буду».
– Но гостей нет. И вечеринки.
– Да я только что Ярмака видел! Его Кукурузер[5] у калитки. – Гриша вытянул руку. – Я номера помню. Свет фар и эти долбанные цифры: почти все двойки. А ты забыл, как он чуть не сбил? – Обвинительно надвигался на друга. – Забыл?
– Какой Ярмак? Спятил? Слышишь меня вообще? Я СПАТЬ собираюсь. Анька заболела.
Витя взглядом намекнул Ане отложить кочергу и подыграть. Она неуверенно оглянулась на полутемный зал, медленно опуская кочергу и баллончик на табуретку, – с трудом улыбнулась, прощебетав напряженно:
– Простуда, – и притворно закашляла в кулак. – Это я настояла на тихом празднике. Бабушка…
– Ой, да. Помню. – Гриша пристыженно опустил голову, спрятал руки в карманы куртки. – Как она?
– Лучше, – выговорил Витя, словно у виска взвели курок: заполошные мысли крались в открытый чулан.
– Мы решили отпраздновать позже. – Аня бросила на брата подначивающий взгляд.
– Да, – выдумывал Витя, – может, в среду?
– В среду? – удивился Гриша.
– Почему нет?
Аня с улыбкой взяла гостя под руку. Гриша млел, но с места не шевелился.
– Почему нет? – Гриша даже задумался. – Да хоть в четверг, – прикрывался он безразличием как оружием. – Мне без разницы.
– Так если без разницы, пойдешь?
– Слушай, я тебя обидел чем? – Гриша задрал подбородок. Он был ниже друга на голову, но нахохлился боевым петухом. – Что ты избегаешь меня?
– Когда такое было?
– Всю неделю. Тебе как припечет – бежишь, а когда праздник…
– Тортика? – вмешалась в перепалку Аня.
Она повела гостя к столу, захватывая его воспаленное внимание.
Витя хотел было возразить, но ничто не злило его больше, чем зияющее окно в чулане. Гриша расплылся в безудержной улыбке, которую тут же скрыл за непогасшей обидой. Аня достала первый попавшийся нож из стола и отрезала крупный кусок бисквита.
– Вот, угощайся.
Она положила кусок на салфетку и протянула мальчишке. Но Гриша вдруг сел на стул, отпивая сок из пачки, и Витя на миг испугался, что Аня заорет: «Пошел вон!» Она уперла руку в бок, слепо поглядывая за окно, непроизвольно царапая разделочным ножом по скатерти. Витя предложил:
– Я закрою форточку.
Аня вцепилась взглядом, но брат уже торопливо шагал в зал. Гриша принял из ее руки торт.
– Вы какие-то дёрганные, – произнес сам себе с подозрением. – Вас оставь…
Свет погас как по хлопку. Витя даже схватился за стены, растерявшись. Тишина нахлынула ужасом.
– Офигеть! – выругался Гриша.
Отрывистый голос Ани заглушил дальнейшие реплики гостя:
– Витя! Стой! Я иду! Ты где?
Его обдало холодком. Морозным, свежим, пронизывающим. Он стоял в шаге от двери в чулан, ярко представляя себе пустой подоконник, открытое окно и занавеску, покачиваемую ветерком. А потом из полуоткрытой двери дохнуло затхлым смрадом гари, и крик сестры оглушил его раньше, чем он успел крикнуть: «Беги!»
Кухня взорвалась испуганными голосами. Витя повернулся, его намертво прижало к стене невидимой силой. В уши ударил шепот, переходящий в свистящие выкрики, сквозь которые слабо пробивался визг Ани. Гриша повторял: «Что это? Что? Что это? Кто здесь?»
Витя дернулся, осознавая неясно, что руки и ноги прижаты к стене. Шипящие голоса сомкнулись в гул. Он вдыхал тошнотворную вонь гари с проступающим ядом гниения и влажной почвы. Откуда-то издалека доносились крики: «Пожар! Горим!» Его звали по имени. И вновь испуганное Гриши: «Что за тварь! Отойди! УБЕРИ ЕЕ! УБЕРИ!
Витя кричал, звал сестру, но изо рта не вырывалось ни звука. Мерзкие сгустки дыма жгли запястья и щиколотки, стягивали удавку огня на шее, вползали с каждым новым вдохом внутрь. Щеку холодило свистящее дыхание и взывающий шепот. Он вздрогнул – и упал: насколько резко ослабла хватка.
Проход в чулан темнел пустотой. Глаза привыкли к мглистому полумраку. Напротив проступил образ девушки. Она материализовалась из дыма призраком, протягивая к нему худую руку в широких браслетах. Смутный образ с впалыми глазницами, но знакомым, пусть и неподвижным лицом. Русалка. Витя нырнул в карман рукой, свирепо чиркнул зажигалкой перед носом. Существо заверещало – не испуганно, а скорее ликующе.
Глаза устало прикрылись, сознание качнулось. Гарь смыло потоком морозного воздуха. Диким ором зашелся Гриша. Из чулана. Он звал на помощь.