– Ему не сбежать! Втемяшь уже. Пусть хоть в монастырь прячется, от такой вины не отмыться никому, – разъярялся, – никому в роду. Она уже в его крови, в его костях. Ты ведь знаешь?
– Это не приговор. Дина…
– Заткнись!
Сыч нервно расхаживал. Войнуги рычали, рыли лапами землю, слизывали бензин. Он прикрикнул на них, выругался:
– Жаль они не жрут людей. Только червей здесь роют. Падальщики. Он оглянулся в сторону холма. – Мы тебя порядочно поискали. – Сыч громко позвал: – Ярмак!
Аня, покачиваясь от тошноты, села. Тело болезненно ломило, она прижимала руку к животу, избегая глубоких вдохов. Из зарослей неспешно появился Ярмак. Он избегал ее мутного взгляда, отряхивая светлую футболку от желтой пыльцы. Ружье болталось за спиной с игрушечной небрежностью. В движениях Ярмака сквозила робость.
– А тот где? – гаркнул Сыч.
– Муха в машине. На стрёме.
Белобрысое лицо Ярмака багровело волнением. Мысленно Аня сейчас ударяла в него прикладом.
– Дебилы. Лопата в багажнике?
Ярмак замотал отрицательно головой.
– Супер! Мне ее здесь бросить? – Сыч гадливо посмотрел на Аню.
Войнуги обнюхивали новоприбывшего, и Ярмак озирался.
– Так, может, ее к той, к школьнице, – пролепетал испуганно. – Пусть посидят пока в твоем погребе.
Сыч мотнул головой, закусывая губу и подергивая от нетерпения рукой.
– Я ее сейчас прикончу. – Он склонился, всматриваясь Ане в глаза. – Допрыгалась? – Потянул за волосы, принуждая смотреть на него. – Я им твердил, – указал пальцем в землю, – ты вынюхаешь. Твоя тетка была такой же. Упертой стервой. Надоумила дядю рыться в лесу.
– Он предал ее.
– Ага. Предатель – в самую точку. Брат ему доверял. Доверял. А он! – Сыч взглянул на Ярмака обиженно. – Он узнал о могрости и созвал полмира. Возомнил себя благодетелем! Искоренителем зла!
– Что?
– Эге ж. Папаша мой стерег могильник с пятнадцати лет. Глотов чистеньким ходил, бизнес сколотил. А могилы рыл младший братец! Выламывал косточки, нес к дереву и зарывал слуг – им не вздремнуть уже. Нам всем прорости войнугами. Мне, твоему брату. Как папаша мой, выискивать новых жертв. Он выпрашивал пощады у нечисти властной, и меня приучил. Мать даже не вступилась. Приезжаю в грязи, рыдаю, а она: «Вот ты поросеночек!» – съязвил фальцетом. – Полоумная.
– Твой дядя не…
– Мой дядя переоценил свои силы. Нет, – вертел пальцем Сыч у виска, – он колебался какое-то время, покрывал брата, а тут твоя тетка явись. Ее обрюхатили, она опомнилась. Тьфу. А ведь рылась в могилах. В детстве. Разве твоя бабка не призналась, насколько испугалась, что кулон Дины теперь ношу я. Она Дину всегда боялась. Я – темница ее грехов, надсмотрщик. Чем не приемник? – Он потянул цепочку с подвеской. – Все слуги – убийцы. Гробокопатели. – Сыч, потирая ладони, выделил каждое слово: – Дяде я челюсть вырвал, а у Дины – ногу, ниже щиколотки. – Хохотнул безумно. – Пусть бежит теперь.
Аня вскочила и с размаху зарядила ему коленом в пах, неистово лупя кулаком в челюсть. Драться она не умела, а поэтому руку травмировала сильнее, чем ему лицо, но Сыч рухнул с воплем. Войнуги зарычали голодно, запрыгали вокруг беглянки. Ярмак настиг ее уже через минуту. Вскинул ружье.
– Без глупостей! Стой!
– Стреляй! – закричала Аня. – Стреляй! Тупица! Ты слышал? Слышал? Могрости только и нужно, чтобы вы мучились. Все вы – те, кто отнял ее покой.
– Тихо!
– Твои дети. Твоя дочь! Разве ее не жаль?
Выстрел сотряс воздух – Ярмак был на взводе, ружье вело в дрожащих руках. Сыч торопливо вышагивал.
– Выруби эту дуру!
Но Ярмак медлил, испепеляя ее взглядом.
– Дай! – отобрал ружье Сыч.
Она поняла: выстрелит. Закрыла глаза.
– А знаешь, Нюта, милая, – надвигался властный голос. – Ты сослужила пользу. Братец стал сговорчивым. Выкопанная им могила – тебе.
Один из шакалов могрости набросился, вонзаясь когтями в спину. Аня заверещала, развернулась бежать. Повсюду хихикали круговертью монстры, клацали трупные пасти, – покуда резкий звон в затылке не прекратил кошмар.
Очнулась Аня возле дороги, в мокрой траве. Дождь оседал туманом на цветущую степь, молнии ударяли с запада вилами. У раскрытого багажника стояли трое. Внедорожник рыжел глиняными разводами. Сыч о чем-то монотонно рассуждал. Муха и Ярмак поглядывали на нее сконфуженно. Тучи ползли, смыкались синюшным пологом. Аня в ужасе понимала, что дерево уже не поджечь. Сейчас она сожалела. Стоило признаться брату, где могильник, как разорвать связь. Но разорвал бы он?
– Труп не должны найти, – распоряжался Сыч. – И так зачастили из Ямска. Сейчас отвезем ее на кладбище. Нет. В леваде закопаем.
Ярмак сжимал ружье, нервно постукивая носком резинового ботинка. Аня помнила это постукивание. Когда отчим возвращался с завода, Ярмак так же трясся у окна.
– Что ты прячешься за него! – Сыч вновь отнял ружье. – Ярмак, ты выдохни! Никаких выстрелов. Тут полно следопытов. Ни капли крови рядом с могильником, ясно?
Муха и Ярмак переглянулись.
– Придушим, – кивнул Сыч Ярмаку.
Когда тому дошло, что приказывают, Ярмак оцепенел.
Муха попытался возразить:
– Ты хотел, чтобы Витя покалечил девчонку. Если начать шантаж. В обмен…
– Обалдели, да? Ручки марать не хотите? Чистенькие?
Он шагнул к Ярмаку, и тот попятился:
– Только копать мастера? – взъелся. – А мне с моста толкать, в череп бить? На кой вы мне сдались тогда? Только бабосы подавай, а работать кто?..
– Это же Нюта, – вступился Муха, взывая к атрофированной человечности. – При чем она?..
– Нюта? – прошипел Сыч, зверея. – А Таньке камнем приложить можно? Или ты трезвым ни-ни?
– Я не убивал ее! – Муха саданул по дверце. – Я надеялся остановить. Это ты! Ты всё! Ты добивал! И твари эти…
– Вопишь, как баба, – наступал Сыч. – «Всё ты!» – кривил хриплый голос Тани. – «Я не знала, что они задохнутся! Я не хотела их убивать!» Байчуре бы повторила. Ага. Вся в мамашу – рехнутая. Но денежки брала, могилки рыла.
Муха накинул капюшон фланелевой куртки, с силой захлопнул багажник.
– Мы ее не тронем, – отрезал. – Никого не тронем. Ты вконец свихнулся.
Ярмак отвернулся, достал из кармана охотничий нож. Сыч сжал приклад ружья.
– Как вы меня достали. Все достали, – бормотал, – своим осуждением, брезгливостью. Тащитесь ко мне, в глазки заглядываете, а сами вон что: я – псих. Я один, да?
Он вскинул ружье, водя прицелом с Мухи на Ярмака.
– Указывать будете? Осмелели?
Парни переглядывались заговорщиками.
– Ты решил, крутой? – выступил Муха. – Ты без трупных отребьев – рохля.
И Муха пригнулся в броске на Сыча. Грянул выстрел. Ярмак выронил нож на первом шаге, схватился пораженно за грудь. По светлой футболке расползалось алое пятно. Муха сбил с ног Сыча, они завертелись по земле. Сыпались ругательства, хрустели удары. Противники отпрянули в стороны. Сыч отполз к руке Ярмака, поднял нож. В завязавшейся потасовке, Муха вскрикнул, схватился за торчащую рукоять под ребром и начал оседать, скользя влажной рукой по дверце авто.
Сыч поднялся, шаря бессознательно заплывшим взглядом и одержимо твердя: «Так-то, вот так-то». Утерев рукавом кровь с разбитой губы, он поднял ружье; сделал шаг в сторону, но потом вернулся и что силы пнул Муху в лицо. Сопротивления не осталось. В ужасе Аня попыталась ползти – настиг выстрел. Эхо взорвалось цепными снарядами. Сыч за спиной бессвязно ворчал, перезаряжая ружье.
– Стоять! – взревел голос Байчурина.
Новый выстрел сотряс немую округу. Понесся заполошный лай.
Аня обернулась, страшась ответного залпа. Сыч трусливо уносил ноги в заросли леса. Байчурин шагал к ней, чертыхаясь от досады.
– Жива?
– Скорую! – умоляла Аня. – Вызывайте скорую.
Байчурин помог ей подняться. Горестно они приблизились к внедорожнику. Верный пес Гром рыскал по следам. Муха мычал: «Ром-ма? Что Ром-ма?» Пытался встать, но Байчурин приказал не двигаться. Ярмак лежал головой возле колеса, на спине, раскинув навзничь руки и вглядываясь в лес. Грудь его вздымалась слабеющим дыханием, кровь текла, пропитывая землю.
Аня склонилась:
– Эй, Ярмак! – позвала. – Ром? Слышишь?
Он с трудом, будто отвлекаясь от чего-то важного, посмотрел на нее.
Аня водила рукой над клочками багровой ткани, не зная, что предпринять. Нотации мамы вылетели разом. Почему она не слушала? Почему не вызубрила все перевязки?
Байчурин закончил диктовать адрес оператору, вынул из автомобиля аптечку.
– Сейчас помогут, – утешала Аня, всматриваясь в мертвенно-бледное лицо Ярмака. – Скорая едет. Сейчас.
Он не реагировал на ее заверения, метя надеждой в глаза сквозь поволоку агонии. Губы его зашевелились, и Аня с трудом, но различила слова:
– Не говори дочке. Осе. Не говори… обо мне. – Он попытался поднять руку, но только слабо шевельнул окровавленными пальцами, захрипел: – О могрости, Нют. Не говори. Да? Это…
Взгляд его замер, голова безвольно завалилась. Порыв ветра хлестнул лицо острыми каплями. Аня покосилась на Байчурина, а потом импульсивно попятилась ползком прочь.
– Вставай, Аня, – призвал тот, отводя мрачный взгляд от застывшего тела. – Вставай, не смотри.
Ноги пассивно двигались по траве. Аня не узнавала свои порванные босоножки и кожу в ссадинах.
– Тот сейчас отъедет, – кивнул Байчурин на притихшего Муху. – Даже трогать боюсь.
Со стороны поселка выехала красная «Нива».
– О, это из поисковой группы, – истолковал Байчурин, прикуривая. – Тишинскую везут, наверно. Она фельдшер.
– Одолжите! – Аня выхватила из рук Байчурина армейскую зажигалку.
– Это еще зачем?
Она шагала торопливо, чиркала колесиком – пламя вспыхивало послушно, шипело от капель, согревало взгляд.
– Нужно сжечь его, – отозвалась уже из леса. – Тот ржавый дуб в ложбине. Он – цепь.
Дубы грозной ратью закрывали ложбину. Аня прислонялась к деревьям, восстанавливала дыхание, вновь продолжала нетвердый путь. Адреналин притуплял ноющую боль, но ноги подкашивались, руки дрожали. Она позволяла себе плакать, чтобы хоть как-то выплеснуть эмоции: разум признавал безнадежность положения и валящую усталость, обрушивалась бесконечная жалость к себе – она-то и вызывала новый приступ гнева, подстегивая двигаться дальше.