Сергей Федорович ЧевгунМои пятнадцать редакторов (часть 2-я)
Глава шестая
В январе 81-го "Аквариум" был выправлен, перепечатан на машинке и отправлен во Владивосток. Повесть Ю. Кашуку понравилась, однако опубликовать "Аквариум" в альманахе так и не удалось: в Приморском СП от сатирической повести отмахнулись как от зловредной мухи.
— Может, тебе повесть в Москву послать? Какому-нибудь писателю-сатирику? — предложил Витя Ксенофонтов. — Горину, например, или Арканову. Неужели не помогут?
Мы с Витей были наивными, как младенцы в роддоме. Для того, чтобы помогать молодым писателям, надо быть как минимум Горьким, с его характером и судьбой. Но Алексей Максимович умер задолго до того, как повесть появилась на свет, а другого Горького найти в Москве было проблематично. И тем не менее. В справочнике членов СП СССР я отыскал адрес А. Арканова и отправил "Аквариум" в Москву. Ответа жду до сих пор. Наверное, повесть всё ещё читают.
С работой мне помог Витя Ксенофонтов — созвонился со знакомым редактором и рекомендовал меня как хорошего журналиста, прилетевшего с материка. В первых числах февраля я уже сидел в автобусе и ехал в Углегорск — устраиваться в газету "Ленинское слово". Там нашлась вакансия корреспондента в отделе промышленности.
Редактором был Е. Замятин[1]. Для нынешних сахалинцев это имя вряд ли скажет больше, чем фамилия, имя и отчество. А лет тридцать лет назад член Союза писателей СССР поэт Евгений Замятин прочно входил в обойму известных островных поэтов, наравне с Е. Лебковым, И. Белоусовым, В. Богдановым, М. Финновым.
— Особо представляться не надо: мне о тебе Витя Ксенофонтов много рассказывал, — сказал Замятин при первой встрече. — Пока что поживёшь в гостинице, а через недельку, другую переедешь в общежитие морского порта, этот вопрос уже решен. Так что, Сергей, берись за дело. В шахте бывать приходилось?
— Да нет, я всё больше на поверхности фактуру собирал.
— А теперь из-под земли её придётся добывать, — усмехнулся Замятин. — Наш район как называется? Углегорский. Мы на угле живём, про уголь и пишем. Завтра же поедешь на шахту за репортажем! А пока иди в гостиницу, устраивайся. И газету с собой возьми, полистаешь на досуге.
Вечером в гостинице я листал "Ленинское слово". Вполне приличная газета, хотя и не без официоза. А куда от этого денешься?
Ладно. Приехал на Сахалин — и хорошо. Посмотрим, что дальше будет.
А дальше был автобус до Шахтёрска, встреча в шахтоуправлении и служебная машина, подбросившая меня до Тельновска.
— Сейчас переоденетесь — и пойдём в шахту, — сказал мне в раскомандировочной горный мастер. — Сразу скажу: никаких сигарет со спичками. В шахте пользоваться открытым огнём строжайше запрещено. Из-за метана. Взорваться можно.
Вот те на, подумалось мне. А как же Высоцкий со своей песенкой про рядового Борисова, подравшегося на гражданке прямо в забое?
…Я чуть замешкался, я был обижен, зол,
Чинарик выплюнул, нож бросил — и ушёл?
Поглядел бы я на шахтера с дымящимся "чинариком" в зубах! Видать, не бывал знаменитый бард в Тельновской шахте.
Я покурил с запасом, переоделся. Не удержался и глянул в зеркало. Отразился в нём весь как есть — в шахтёрской робе и резиновых сапогах с портянками, с КИПом через плечо и лампочкой во лбу. Не Стаханов, конечно, но что-то вроде этого.
Углегорский район — не Донбасс, здесь в шахтах стволы не вертикальные, а горизонтальные, с уклоном. Увидишь узкоколейку, уходящую в сопки — иди по ней
смело, непременно в шахту попадёшь. Вот и мы с горным мастером двинулись по узкоколейке. Прошли с километр — и увидели у подножья сопки устье шахты. Глянул я в последний раз на красное солнышко, включил свет во лбу — и подался в подземное царство за репортажем.
Пока добирались до очистного забоя, мастер старательно осыпал меня шахтёрской терминологией: лава, штрек, горизонт, пласт… Про соцобязательства пока разговора не было. Впереди грохотало и лязгало, угольную пыль потоком воздуха выносило из забоя. Так что к правофланговым пятилетки я пришёл как равный к равным — усталый и с лицом, чёрным от пыли.
— Как мы работаем? Да так вот и работаем: вперёд не вырываемся, но и сзади не отстаём, — говорил бригадир, снисходительно поглядывая на слегка очумевшего корреспондента. — Пласт нам хороший попался, толщина — до шести метров, бывает, что и до десяти доходит, не успеваем забой от уголька очищать.
Я торопливо записывал в блокнот всё, что мне рассказывали. Ручка поскрипывала угольной пылью. Будь у меня в руках диктофон, думаю, он непременно бы раскашлялся. А то и бюллетень на недельку попросил.
Время стахановских отбойных молотков давно прошло. В забоях гремели и лязгали машины. По транспортеру уголь подавали на вагонетки и отправляли на угольный склад. Не антрацит, но для народного хозяйства вполне сгодится.
В поисках фактуры я полазил по штрекам, спустился на нижний горизонт. Особой романтики, признаться, не ощутил: почти что столичный метрополитен, только без эскалатора, ну, и освещения бы добавить не помешало. Про двести метров горных пород над головой как-то не думалось: какая разница, двести или двадцать? Случись обвал, хватит и двух за глаза. Впрочем, обвалы на сахалинских шахтах — большая редкость.
Про обвалы Замятин вычеркнул, а метрополитен оставил, поскольку был поэтом и любил образный язык.
— Ты в следующий раз картинками не увлекайся, ты больше фактуры бери, — добавил редактор, отправляя материал в набор. — Горком любит факты, цифры, ему нужны сводки, соцобязательства… Ладно, поработаешь — сам узнаешь.
"Ленинское слово" выходило не три раза в неделю, как большинство "районок", а четыре, поскольку считалось городским изданием. Больше было и корреспондентов — на две штатных единицы. Звали их Света и Женя. Одна была симпатичной, что для журналисток не редкость, а другая — умной, что тоже ничего. Симпатичная вскоре уехала на материк, а умная вышла замуж и осталась в Углегорске. Может, и сейчас там живёт, поскольку газета до сих пор выходит.
Частым гостем в редакции был тогдашний собкор "Советского Сахалина" В. Гулий. Приходил, передавал по телефону очередную информацию о героях-шахтёрах и снова исчезал — до очередного материала. В модном кожаном пиджаке, собкор знал себе цену и вполне соответствовал образу журналиста партийной газеты: принципиальность, деловитость, высокие моральные качества, и т. п.
Однажды Гулий принёс мне целый блок дефицитных в то время болгарских сигарет "Стюардесса" — купил в буфете горкома партии. Это было кстати: меня, несознательного, в партийные буфеты не пускали. Мы с удовольствием подымили на редакционном крыльце.
— Себя я пару блоков "БТ" взял, в горкоме только его и курят, — заметил Гулий, и отправился за очередным материалом.
В разгар горбачевской перестройки Гулий вовремя оказался в нужном месте и сделал заметный карьерный спурт: обогнал на выборах областных партийных лидеров — и был избран в Совет народных депутатов СССР. А в начале девяностых сделал ещё один уверенный шаг по лестнице власти — стал полномочным представителем Президента по Сахалинской области. В редакцию родной газеты Гулий уже не заходил: вероятно, не было времени.
Полномочным представителем Гулий был недолго: в начале девяностых карьера дала трещину. С полномочным произошла какая-то тёмная история — со стрельбой в подъезде и трупом на лестничной площадке. Об этом писали местные газеты, и "Советский Сахалин", в том числе. Представителя срочно отозвали в Москву, где он и затерялся.
Много позже, роясь в интернете, я выяснил, чем занимался в последующие годы бывший депутат и журналист: конечно же, политикой. А чем ещё? Мода на кожаные пиджаки к тому времени уже прошла, и надобность в принципиальных статьях, поддерживающих генеральную линию партии, давно отпала. Одно время Гулий пытался вернуться на законодательную стезю и даже баллотировался в компании "зелёных" в ГД, но как-то неудачно: проиграл сопернику вчистую. В конечном итоге, стал помощником депутата и пребывает в этом качестве до сих пор. На фоне общероссийских зарплат это тоже неплохо.
В 81-м генеральная линия партии была прямой и без развилок. Развилки появились позже — при Горбачёве, при Леониде же нашем Ильиче шаг вправо, шаг влево расценивался как шатание и разброд, со всеми вытекающими отсюда оргвыводами. Партия держалась за власть крепче, чем ребёнок за леденец. Партийные деятели от Москвы до окраин чувствовали себя законными хозяевами жизни.
От Южного до Углегорска — километров триста, это шесть часов автобусом по скверным сахалинским дорогам. Отдалённость от областного центра делала шахтёрский район похожим на удельное княжество, с первым секретарём горкома партии во главе. Так мне казалось.
Помню, как секретарь В. Жигайло улетал в Москву по сугубо партийным делам. С утра в аэропорт Шахтёрска двинулась от горкома партии пёстрая вереница легковых машин с ГАИ во главе и ГАИ же сзади. Почти в самом хвосте нашлось место и для редакционного "уазика". По случаю, Замятин захватил меня с собой — по дороге из аэропорта завезти в шахтоуправление. Пятилетка требовала от партийной печати регулярных рассказов о трудовом героизме рабочего класса, и газете надлежало быть на высоте.
Самолёт для партийного секретаря был уже готов и опробовал винты, когда машины подъехали к взлётной полосе. Товарищу секретарю предстояло лететь пятьдесят минут до Южно-Сахалинска, откуда областная делегация должна была отправиться в Москву. Наблюдая за церемонией прощания, можно было подумать, что товарищу предстояло лететь из Шахтёрска прямым рейсом до Южного полюса.
Прощание было трогательным. Сначала секретарь обнялся со своим ближайшим окружением, тоже секретарями. И даже что-то им сказал напоследок. Надо думать, пожелал успешно справиться с задачами, поставленными накануне отлёта. Потом настала очередь заведующих секторами и отделами. Здесь дело ограничилось простым партийным рукопожатием. Всем остальным, в том числе и редакции, товарищ секретарь помахал на прощание шляпой. Потом забрался в самолёт и улетел в известном направлении.