За те пятнадцать лет, что мы были знакомы, всё было в нашей дружбе: и долгие споры, и короткие встречи, и совместная работа в газетах, и общие столы. Случались и ссоры с неизменными примирениями. На восстановление прежних отношений хватало всего несколько минут откровенного разговора. И лишь однажды ссора растянулась на несколько лет, но вспоминать об этом не хочется.
Через год после Витиной смерти я съездил в Холмск — на могилу друга. Тогда же и пообещал Витиным родным издать стихи отдельной книжкой. Захватил две папки черновиков — и вернулся в Южный.
С месяц я вечерами сидел за столом и разбирал завалы стихотворных строк. Стихи у Вити печальные и всегда искренние. Я читал их — и вспоминал обстоятельства, при которых было написано то или иное стихотворение. Например, вот это, про сельского шахматиста, Витя написал, вернувшись из Ялуторовска — с межрайонной шахматной олимпиады. А вот это появилось после того, как он лежал после операции в Ярковской районной больнице…
Сборник стихов "На краю причала" был издан в 93-м году тиражом в пятьсот экземпляров. Я съездил в Холмск и положил книжку на могилу друга. Несколько экземпляров оставил себе, остальные разошлись по Витиным родным и знакомым, друзьям и знакомым друзей.
Я выполнил своё обещание. Для меня это важно.
Примечание 2012 года. Так получилось, что из-за своих многочисленных переездов я потерял эту книгу. Прошло почти двадцать лет, пока счастливый случай не помог мне отыскать сборник. Я отсканировал его и разместил в интернете — на Lib.rus.ek. Теперь о творчестве В. Ксенофонтова, возможно, будут знать не только на Сахалине.
Любой поэт после смерти имеет право на Память, если при жизни писал хорошие стихи. Думаю, что Витя такое право имеет.
О Саше Калинине я вспоминал в одной из предыдущих глав. В 79-м мы виделись с ним каждый день, а вот в последующие 15 лет — всего два или три раза.
В одну из поездок в Корсаков я заглянул в "Восход". Из прежних знакомых остался лишь Саша — бессменный ответственный секретарь городской газеты.
— Ты сейчас в Южном работаешь, я знаю. Это хорошо. Будешь чаще печататься — издательство под боком, — сказал Саша. — А я там редко бываю, всё больше у себя публикуюсь. Вот, посмотри, — и выдернул из подшивки газету со своими стихами…
Журналисты довольно часто пишут стихи. Этому есть своё объяснение, которое я однажды вычитал у одного профессора-литературоведа. Специфика газеты такова, объяснял профессор, что из нескольких сотен тысяч слов живого русского языка при написании статей используется лишь малая часть — тысяч пять-семь. Стихи помогают журналисту не увязнуть в языковых штампах.
Думаю, дело не только в этом. Саша искал в стихах возможность выразить то, о чём в газете вспоминают крайне редко. Писал о любви, о детстве, о природе… О смерти он не писал. Она сама написала его имя в конце "нулевых" — на скромном надгробье в окрестностях Корсакова…
С Валерой Балюком[4] я познакомился в местах, гораздо менее отдалённых от Москвы, чем Южно-Сахалинск. Дело было в Рязани.
В 78-м мы с Генкой Давыдовым рванули из Москвы на родину Есенина — в село Константиново. Поехали его дом-музей посмотреть, себя показать. Но, как оно обычно и бывает в жизни выпивших романтиков, до места не добрались — застряли в Рязани.
— Где-то вон там Валера Балюк живёт, можно к нему в гости зайти, — сказал Гена, и показал от вокзала то ли на юго-восток, то ли на северо-запад. —
— Адрес помнишь?
— Частично, — отвечал Гена. — Улицу — помню, дом тоже помню, а квартиру — забыл! Да мы его и так найдём. Валеру в Рязани любая собака знает!
Генкина забывчивость, простительная после трехдневного застолья, грозила вылиться в затяжное путешествие по чужим квартирам большого девятиэтажного дома на шесть подъездов. Однако нас это не остановило.
— Нам всего-то и надо — двести шестнадцать раз на звонок нажать, — бодро сказал Генка. — И за одной из дверей мы обязательно найдём Балюка. Если только он не спит, конечно…
Мы приступили к поискам.
В первом подъезде нас пару раз приняли за слесарей-сантехников, один раз — за каких-то Васю с Колей, а раза четыре посоветовали через глазок спросить Валеру у соседей. Квартир шесть или восемь вообще не отозвались на звонки: вероятно, жильцы были на работе.
— Что-то люди здесь какие-то невежливые, — заметил Гена, выходя из подъезда. — Могли бы и дома посидеть. Представляю, как Есенин мучился!
Мы перешли в следующий подъезд. И здесь нам сразу же повезло. Первая же потревоженная нами квартира встретила нас как родных. Дверь открыл бравый молодец в милицейской форме с погонами лейтенанта. Вид у молодца был такой, словно бы он только что повязал крупного авторитета.
— Товарища ищете? — спросил молодец. — Что, просто знакомого? Да он ещё и поэт? Понятно! А документы у вас есть?
Мы достали свои документы. Молодец их внимательно просмотрел. Сличил наши фотографии в студенческих билетах с оригиналами. Зачем-то царапнул ногтем подпись ректора Пименова. И огласил приговор:
— "Липа"!
— Какая липа? — спросили мы хором.
— Обыкновенная "липа", какая же ещё? — отвечал в форме. — Нет в Москве такого писателя Пименова! Прокофьев — есть, Полевой — тоже есть, он про лётчика книжку написал. А про Пименова я ничего не слышал.
Добрый молодец нас разыгрывал, это понятно. Небось, только что окончил академию МВД, ещё погоны как следует не обмыл, море энтузиазма. Вот и решил пошутить. И пошутил, да так натурально, что до города Вологды нам стало рукой подать.
— Да как же? Есть Пименов! В Москве живёт, — загорячился Гена. — Только он не писатель, а драматург.
— Ага! Уже драматург появился. Так, так! — в глазах у молодца заблестел охотничий азарт. — И чем же он занимается?
— Пьесы пишет! — отчаянно крикнул Генка.
И здесь, как в классическом водевиле, открылась дверь напротив, и появился заспанный Валера Балюк. Увидев нас в компании с милиционером, он сразу же сообразил, что отпираться бесполезно и надо признаваться во всём. В том числе и в связях с Литературным институтом.
— Юра, этих ребят сажать не надо. Это хорошие ребята, — сказал Балюк, здороваясь с молодцем. — Это Геннадий Давыдов, писатель, — Валера пожал Генке руку. — А это, — он повернулся ко мне, — кажется, тоже писатель… или поэт. А может, и драматург…
— Пименов, что ли? — спросил молодец и, не выдержав, рассмеялся.
Розыгрыш закончился в нашу пользу. Вологда была посрамлена. Мы сунули в карманы студенческие билеты и отправились с Балюком в магазин. Уехали мы из Рязани через два дня на третий.
У Генки Давыдова определённо был нюх на романтиков. Лет через пять, встретив Балюка на Сахалине, я этому не удивился. Хотя романтика из Валеры, как мне тогда показалось, улетучилась ещё в Рязани. На Сахалин Балюк приехал каким-то озабоченным. Возможно, здесь примешивалось что-то личное, не берусь об этом судить.
Выпить Балюк любил, здесь он мало чем отличался от остальных. Однако, выпив, становился не по таланту шумным. В компании Валеру старались не приглашать: общий стол мог завершиться скандалом. Драк не помню, а выяснять отношения Валера любил: то буква Р в произношении Тоболяка ему не понравится, то стихи С. Лабутина он к произведениям категории "Г" отнесёт…
Одно время Балюк увлёкся прозой — написал несколько рассказиков о похождениях Бармалея в эпоху гласности и перестройки. Бармалей был довольно смешным, местами по-пролетарски прямым и даже грубоватым. Впрочем, больших гонораров Бармалей своему создателю не принёс и тихо увял после нескольких публикаций.
Из Литинститута Валеру отчислили в первом же семестре (он поступил вместе с Генкой). Позже, став членом СП, решил поднять уровень образования и подался на Высшие литературные курсы, но и там продержался всего год и вернулся в Южный.
А дальше всё пошло в темпе хмельного вальса. Чем чаще Валера выпивал, тем хуже становились его стихи. Талант разваливался быстрей, чем Советский Союз после Беловежской пущи…
В лучший мир Валера Балюк отошёл всего в сорок лет. Пара тоненьких сборников — вот и всё, что осталось от поэта. И ещё пара строк в библиографии Сахалинской областной библиотеки.
Осенью 2001 года в одном из пансионатов города Хайфа скончался 65-летний писатель-эмигрант из России А. Тоболяк. Смерть его осталась почти незамеченной читающей публикой: к тому времени некогда популярного автора в России уже успели забыть, а в Израиле узнать его ещё не успели.
Не слишком практичный в быту, легко относившийся к славе и деньгам, Тоболяк на Сахалине до сих пор остаётся личностью легендарной. Достаточно полно и хорошо рассказал о нём журналист и писатель В. Семенчик в очерке, опубликованном в альманахе "Сахалин". Без сомнения, сахалинская литература 80-90-х была бы заметно бедней без Тоболяка, с его слегка театральной судьбой и умело выписанными повестями.
С Тоболяком я познакомился в 84-м в Южно-Сахалинске — на областном семинаре молодых литераторов. Наши дружеские отношения продолжались вплоть до моего отъезда на материк. Иногда мы встречались каждый день, иногда — через месяц или год. Все зависело от обстоятельств — жизненных и житейских. Бывало, он ночевал у меня, случалось — я у него. А иногда обоим приходилось ночевать там, где нас накрывала волна очередного застолья.
Несколько лет назад я написал небольшой рассказ, посвящённый А. Тоболяку — "Не кормите кошку с балкона". Позвольте выдернуть из него несколько абзацев:
"…Однажды мы надолго заблудились в квартире случайного знакомого. Сначала пили за новую книгу, потом — за её автора, а дальше — за тех, кто находился сейчас рядом с ним. Поименно, но без фамилий. День то и дело менялся местами с ночью, и это было немного странно. "Сегодня — это уже сегодня, или пока еще вчера?" — мучил нас один и тот же вопрос. Ответа мы, понятно, не находили.
В поисках выхода мы бродили среди незнакомой мебели, перманентно натыкаясь на сервированный стол. Он подстерегал нас повсюду — на кухне, в гостиной, в спальне, даже в прихожей. Уйти через дверь не представлялось никакой возможности (иногда так бывает). Мы попытались обмануть коварный стол: сделали вид, что отправляемся на кухню, а сами прокрались в спальню и выбрались через окно.