Однажды я застал Витю расстроенным.
— Договорился с Валентином Столяровым, что сегодня рукопись ему на рецензию отнесу, но чувствую: сыроваты стихи, — сказал Витя. — Может, посмотришь? Посоветуешь, где и что поправить? Ты ведь всё-таки у Жигулина в семинаре учишься.
Поэт Столяров был членом СП и подрабатывал на внутренних рецензиях, которые ему заказывало издательство, — весьма распространённая практика тех лет. От внутреннего рецензента, собственно, и зависела судьба книги: если рукопись не заворачивали при первом чтении, у неё появлялся шанс попасть в перспективный издательский план. А дальше автору оставалось только ждать своей очереди на издание.
Мы с Витей напились дефицитного индийского чая в пачке "со слоном" и взялись за стихи. Таланты Михайлова с Кожиновым за мной не водились, однако неумелость автора в этом и не нуждалась. Сбои стихотворного размера, неточная рифма, нечётко выписанный образ лезли в глаза. Да и со стороны, как известно, видней все шероховатости стиля.
Полдня я просидел над рукописью — чистил и шлифовал Витины стихи. Помню, долго сидел над стихотворением про отца, пришедшего к сыну в гости. Искал эпитет к слову "брюки". Витины "красивые брюки" отмёл, не задумываясь: не ателье мод, в самом-то деле! "Любимые брюки" мне тоже не понравились: рядом с любимой рубашкой это выглядело чересчур. В окончательном варианте строчка читалась так:
Смотрю я на него — отец наряжен
В воскресные наглаженные брюки
И в самую любимую рубашку.
Воскресной в простых семьях издавна называли одежду, в которой не стыдно было показаться на людях. Понятно, не в понедельник или среду, а в воскресенье — в выходной день. Отсюда и словосочетание — "воскресные брюки".
Эпитет Вите понравился. На рецензию к Столярову он эти воскресные брюки и отнёс. Однако сборник в перспективный издательский план так и не включили. Возможно, внутренняя рецензия подвела, а может, брюк для сборника оказалось маловато. Что ж, бывает…
3.
Судьба — престранная штука! Вот так иногда вспомню свою жизнь в Куйбышеве — и поймаю себя на мысли: а ведь я мог бы остаться там навсегда. Судьба давала мне шанс закрепиться в этом большом городе, а я этим шансом не воспользовался. До сих пор не решил, хорошо это или плохо. С точки зрения обывателя это, конечно, плохо. Но если представить, какие события обошли бы меня стороной, останься я тогда в Куйбышеве, то получится: всё хорошо! А может быть, и отлично.
Шанс назывался просто: строительный трест "Промстрой". Задержись я в тресте года на два, мог бы запросто хорошее жильё получить. А заодно уж и дачу в пригороде построить. Управляющий трестом мне так и сказал: "Поработайте годик, а там дадим вам квартиру. Обещаю!" Работников печати в те годы жильём не обижали.
Попал я в трест случайно: зашёл в Союз журналистов и поинтересовался насчёт вакансий.
— Вы член Союза журналистов? — спросили у меня.
— А что, разве Горький был членом союза, когда работал в "Самарской газете"? —
вопросом на вопрос ответил я. Терять мне было абсолютно нечего: накануне в поисках вакансии я побывал в горкоме партии. Дальше вахтера меня не пустили.
Союз с любопытством перелистал мою трудовую книжку, подержал в руках студенческий билет и… направил меня в трест "Промстрой".
— Газета только что организовалась, так что вам повезло: первый номер будете выпускать, — добавил Союз с легкой завистью.
Редактор газеты В. Дедиков оказался душа-человек. Вместе мы сходили к управляющему, затем — в отдел кадров. Потом Дедиков привёл меня в маленькую комнату примерно 3х4 и утопил кипятильник в литровой банке с водой.
— Сейчас попьём чаю и поговорим о газете, — сказал Дедиков. И обещание своё выполнил. Правда, чай оказался не ахти каким крепким, да и сахару не грех было бы в стакан добавить, зато разговор о газете оказался интересным и по существу.
Это сейчас для меня четыре полосы формата А3 — всего лишь два листа газетной бумаги размером 297х420 мм, на которых надо разместить газетные материалы. А слова "врезка", "кликун", "лид", "фонарик" давно уже не вызывают робкого трепета. Но тогда, в 81-м, многие тонкости газетной работы были для меня незнакомы.
Отдаю должное Дедикову: тайны мадридского двора он выложил мне за первым же совместным чаем.
— Если придётся писать про баскетболиста Сизоненко, не вздумайте упоминать, что он работает в нашем тресте, — сказал Дедиков. — Пишите просто: спортсмен из команды "Строитель". И всё!
— Это почему? — спросил я.
— Так надо, — сказал редактор. — Вы что, никогда не слышали слово "подснежник"?
— У нас на Сахалине для подснежников климат неподходящий, — пошутил я. В ответ редактор лишь усмехнулся.
"Подснежники" — явление чисто советское. В годы социализма было принято считать, что в СССР профессионального спорта нет, есть только любительский. Иначе бы рабочий класс возмутился: за что деньги платят? Эка невидаль — гол в ворота забить! Так что официально спортсмены были штатными работниками всевозможных организаций, предприятий и учреждений — числились инженерами, мастерами, даже научными работниками. Фактически же "подснежники" целыми днями тренировались, ездили на сборы, участвовали в чемпионатах, — словом, вели себя так, как этого требует профессиональный спорт.
Разобравшись с "подснежником" Сизоненко, выросшим на строительной грядке, перешли к плану первого номера многотиражной газеты "Трибуна строителя". План оказался длинным, как галстук: две трети — до пояса, остальное — под ремнём.
— Откроет номер выступление управляющего трестом и статья секретаря партийной организации, — начал перечислять Дедиков. — Потом, я думаю, нужно дать слово комсомолу. На вторую полосу сделаем заметку председателя месткома, под ним — профсоюз…
Плану первого номера не было видно конца и края. Кроме парткома и месткома на место в газете претендовало много достойных товарищей: заслуженный строитель А., ударник IX-й пятилетки Б., бригадир комсомольско-молодёжной бригады В… (далее — по алфавиту).
— Наша основная задача — как можно глубже и шире представить в газете трест со всеми его подразделениями — управлениями, мехколоннами и так далее, — подвел черту Дедиков. — Выступление управляющего я уже написал, партком статью в среду принесёт, заслуженного строителя я сегодня сделаю, репортаж со строительной площадки вы возьмёте, новости по управлениям мы после соберём… А что вы всё время улыбаетесь? — вдруг спросил у меня редактор. — Что здесь смешного?
— Да вроде бы ничего, — пожал я плечами. — Привычка такая…
— Многие думают, что многотиражная газета — это так, чепуха… боевой листок, — заметил Дедиков. — А ведь многотиражка — это тоже печать. Партийная, между прочим! Да, я забыл вас спросить: вы — член партии?
— Нет.
— А почему? Вы же в журналистике не новичок! — удивился Дедиков. — В пяти газетах работали…
— В шести, — уточнил я. — Это уже седьмая.
— Вот даже как? И до сих пор не в партии? Как же вы думаете дальше в партийной печати работать?
Редактор знал, что говорил: в те годы сделать карьеру в журналистике без партбилета было практически невозможно. По разнарядке в партию буквально за уши тащили рабочий класс и колхозное крестьянство, трудовая же интеллигенция маялась где-то в хвосте. Билет открывал путь в серьёзную журналистику, вплоть до редактора областной газеты. Работники же центральной печати считались номенклатурой ЦК КПСС.
Что я ответил редактору Дедикову? Сказал, что карьера меня не интересует. И что работаю я в газетах не ради должностей и званий, мне просто нравится делать это — и всё.
— Ну, если так… Ладно, будем работать. А многотиражка — такая же газета, как и все остальные, так и знайте. Она может многое, — заключил редактор и вздохнул. Похоже, многолетний журналистский опыт говорил ему сейчас нечто прямо противоположное.
Примечание 2011 года. Через много лет я снова приду в многотиражную газету, но уже не в Куйбышеве — в Волгограде. Вузовская газета "Мичуринец" станет шестнадцатым печатным изданием, в котором мне довелось работать. Наша многотиражка поднимется до уровня подписного регионального издания, его будут читать в районах области. Придут и успехи: первые места во всероссийских конкурсах, областные гранты, золотая медаль и диплом 1степени, полученные на Всероссийской агропромышленной выставке "Золотая осень" в Москве. Того и гляди, к "Пятнадцати редакторам" придётся дописывать шестнадцатую главу: есть о чём написать, кого и как вспомнить…
4.
Репортаж со стройплощадки — дело тонкое, я бы сказал — деликатное. Представьте: вы — каменщик, трудитесь в поте лица — возводите светлое будущее. Регулярно выполняете план и даже его перевыполняете. И вдруг вам на голову сваливается какой-то бездельник с блокнотом и начинает усиленно отрывать от социалистических обязательств, — приставать с вопросами: как давно вы работаете? А что сейчас делаете? А что думаете о методе Злобина? А эта штука как называется? И т. д. и т. п.
Ну, кому это понравится?
На строительной площадке, куда я попал согласно плану выпуска первого номера газеты "Трибуна строителя", меня не ждали. То есть вчера ещё ждали, и сегодня тоже ждали — до обеда, а в обед неожиданно подвезли раствор — и корреспондент отошёл на задний план. Раствор есть раствор, его надо выработать, пока он не схватился прямо в бадье. Короче, не до репортажей.
Это я понял, но позже. А сначала всё было хорошо.
— Не подскажете, где мне бригадира найти? — спросил я у первого попавшегося с лопатой.
— В первом подъезде, на пятом этаже, — хмуро отвечал попавшийся.
И я отправился в первый подъезд.
Поддоны с кирпичом придавали только что перекрытому этажу почти жилой вид. Каменщики заводили углы и вели лицевую кладку. Кирпич ложился в раствор, как галушка в сметану: шлёп! Прямо хоть вилку бери.
— Как мне поговорить с бригадиром? — спросил я у ближайшего каменщика.