Слишком многое говорит о том, что она мне небезразлична.
А вот и нет – подбадриваю я себя, ставя свой пистолет на предохранитель и кладя его на столик.
– Тут такое дело, Тейлор… – У бензопилы голос и то приятнее. – Ты не узнаешь, пока не попробуешь сама. Может, тебе и не понравится…
Она жмурится, как будто от смущения. Почему меня так сильно это возбуждает?
– В смысле, жесткий секс? – спрашивает она.
– Ага. – У меня пересыхает во рту. Я делаю шаг к ней, пульс уже не галопирует, а рванул в карьер. – Сначала я немного покажу. Скажешь, если будет перебор.
– Может, придумаем стоп-слово?
– Обойдемся. Просто скажешь «хватит». – Желание сделать ей хорошо не позволяет мне толком подготовиться к бою. Я тяну ее за край майки, пока мои губы не касаются ее лба. – Слово «хватит» мне знакомо.
Она доверчиво кивает. У меня дополнительно ускоряется сердцебиение.
Она не просила меня быть таким неравнодушным. Неравнодушие – не моя сильная сторона. Рывком, хотя это лишнее, я расстегиваю молнию у нее на юбке и спускаю ее до колен. Потом обхватываю тугие ягодицы и заставляю их обладательницу привстать на цыпочки. Она ахает, обжигая мне шею своим дыханием. Сейчас я придавлю ее к кровати и так отжарю, что чертям тошно станет, быстро и эффективно! Но даже того, что член у меня сейчас тверже стали, оказывается мало, чтобы я дал себе волю.
– Тебе все еще хочется грубого обращения?
Она, не дослушав, нетерпеливо кивает.
Но для меня и это недостаточно убедительно.
Я стискиваю зубы и разворачиваю ее лицом к высокому зеркалу в углу комнаты. Там мы встречаемся взглядами. Контраст режет глаз. Она такая хорошенькая в майке и трусиках, с широко распахнутыми глазами, а у нее за спиной – громадина-я, видавший виды сукин сын с трехдневной щетиной, вдвое крупнее ее. Не об этом ли она просила? Она все еще стоит на цыпочках и трется об меня своей сексуальной попкой, и я легко считываю ее послание: она голодна, а ей отказывают в насыщении. Странно, но это, приводя меня в восторг, остается неприемлемым.
Я задираю ее майку и несколько секунд вожу большим пальцем по ее нежному животу. Она продолжает тереться о мой член, сверкая в зеркале глазами. Вижу, происходящее ей по нраву. Ей хочется, конечно, быстрого жесткого секса, но не меньше ей нравится ласка, и я, зная, что поступаю неправильно, оттягиваю развязку. Но оттяжка дается мне с трудом. Я невольно слежу за тем, как ускоряется ее пульс, по пульсации вены на шее. Я все-таки стягиваю с нее через голову майку, оставляя в кремовых трусиках и в кремовом же…
– Что это? – Я засовываю палец под лямку у нее на плече и разглядываю сверху ее полные груди в кружевах. Я тяну за лямку, и они послушно приподнимаются. От этого зрелища я с трудом сдерживаю похотливый рык. – Не бюстгальтер, но тоже лучше скрывать от чужих глаз…
– Бюстгальтер, только без косточек, – тихо отвечает она, тяжело дыша.
Никогда такого не видывал.
– Мило.
Она опять сверкает в зеркале глазами.
– Не хочу быть «милой».
– Тогда мы и это снимем.
Вижу, она, волнуясь, поджимает пальцы на ковре.
– Хорошо.
Вместо того чтобы стащить и эту вещицу через голову, я спускаю лямки с ее плеч и медленно тяну невесомое кружевное изделие вниз: грудь, живот, бедра, колени…
– Дальше сама, – шепчу я ей на ухо.
Она знает, что что-то назревает, и, конечно, она права.
Я не затеваю никаких игр. Мной движут ее собственные рефлексы. Я слежу за ее движениями, за дыханием, за тем, как судорожно она глотает слюну. Это настройка на ее волну, неведомый датчик у меня внутри подсказывает, с какой скоростью мне двигаться и когда она будет готова к продолжению. Я слишком заворожен зрелищем ее невыносимо сексуальной загорелой фигурки в зеркале, чтобы спохватиться, что никогда раньше не наблюдал за собой такой тонкой настройки. За ее включение я должен благодарить Тейлор, больше некого.
Она закусывает губу и, подхватив свой бюстгальтер, одним махом спускает его до пола, колыхнув грудью – округлой, налитой, с возбужденными сосками. У меня усиливается эрекция, хотя куда уж больше, я отвлекаюсь от зеркала, чтобы посмотреть вниз, и вижу, как она изгибается, как падает на пол ее бюстгальтер.
Я не позволяю ей выпрямиться. Запустив пальцы ей в волосы, я принуждаю ее запрокинуть голову и с силой наматываю волосы на кулак, заставляя ее застонать.
– Так-так… – Я запускаю другую руку ей в трусики сзади и перекручиваю материю, чтобы она впилась ей в промежность, начала проникать внутрь… – Разве теперь тебя назовешь «милой»?
Не выпрямляясь, она смотрит мутным взглядом на свое отражение.
– Н… нет.
– То-то. – Я оттягиваю ее перекрученные трусики и приветствую стоном то, что вижу под ними. – Проясню, сейчас я смотрю на твою попку, и она, конечно, очень мила, но все остальное? – Я прижимаюсь к ней сзади, даю ей почувствовать свою твердокаменную эрекцию. – Все остальное хочет грязного секса.
Она вся дрожит, и я борюсь с собой, чтобы не начать ее успокаивать, не воспеть гимн ее красоте. Но я обещал быть честным, а значит, не стану отрицать, что наслаждаюсь происходящим. Тем, что мы делаем. Тем, как Тейлор наблюдает за собой в зеркале, как удивляется происходящей с ней перемене. Она почти голая, изогнулась перед бесстыжим мужиком, соски стоят, губы распухли, зрачки заняли всю радужку…
Прилив страсти – вот как это называется.
Да и сам я хорош. Не припомню у себя такого стояка.
Но через секунду я вынужденно меняю свое мнение, потому что, поймав в зеркале мой взгляд, она просит:
– Еще жестче!
Новый могучий прилив крови к члену гнет меня пополам. Мне смерть как хочется стянуть с нее трусики и без промедления приступить к делу. Она уже мокрая, мне необязательно ее трогать, чтобы это понять. Знание, что это так, пульсирует у меня в крови. Она вибрирует всем телом, все сильнее елозя задранной попкой по моему члену. Уж я-то знаю, как толковать этот призыв.
Я еще больше перекручиваю ткань трусиков, и она так сильно врезается в ее изнывающую плоть, что Тейлор уже лепечет мое имя, ее ноги ходят ходуном.
– Отхлестать тебя по заднице?
– Да!
Я заношу ладонь, но до шлепка не доходит, еще рано. Вместо этого я начинаю грубо ласкать ее киску и прижимаюсь к ней всем телом, бормоча ей в ухо разные словечки. Мы так сливаемся, что уже не различить, где я, где она. Сказать по правде, я уже себе не хозяин. Мне уже не до разумных мыслей. Я отдаюсь своим ощущениям, меня пожирает лютый голод. Желание удовлетворить ее так, чтобы запомнила на всю жизнь. Она уже трется своей киской о мою ладонь… Самое время вынуть ладонь из ее промежности и с оттяжкой хлестнуть ее по правой ягодице.
Не знаю, чего я жду. Наверное, признательности. И конечно, ощущения своей власти.
То и другое я получаю сполна.
Но сейчас, как и утром, верх берет чувство ответственности, требующее, чтобы на смену насилию пришла нежность. Это моя обязанность и мое право. Я глажу ладонью пострадавшее местечко, целую ей спину, шепчу, зарываясь лицом ей в волосы:
– Хорошая девочка!
Целуя ей шею, касаясь языком чувствительных местечек, шепча ей на ушко свои заветные слова, я снова заношу ладонь и шлепаю ее еще сильнее.
– Да, да, да! – слышу я в ответ и чередую шлепки и ласку, шлепки и ласку. Так повторяется трижды. Ее колени так слабеют, что мне приходится ее поддерживать.
– Сильнее! – просит она.
Нет, с меня хватит. Я опустошен.
Я над ней господствую, а она мной попросту владеет.
Я ставлю Тейлор на колени, сам выпрямляюсь и берусь за молнию своих джинсов. От моего самообладания остались одни головешки. Я слышу одно: ее мольбы о жесткости. Думаю только о том, как мой член утонет в ее роскошном рту, и о том, что ей надо того же, иначе она не помогала бы мне с молнией, не обжигала бы мне живот своим горячим дыханием, не облизывала бы его, не позволила бы мне без дальнейших игр и предисловий погрузить член ей в рот. Да. О да!
Без этого никак. Жесткость во плоти!
– Сама виновата, что он такой огромный. Никогда он так не вырастал, так не твердел. Ты только задом вильнешь – и я пропадаю. Да, так, детка. Черт. У меня стояк, даже когда ты на меня зла.
Желая дать ей то, чего она так жаждет, – никогда не желал ничего другого! – я наматываю на кулаки ее шелковистые пряди и все глубже и глубже ухожу в ее жадный, сладкий рот, учащенно двигая бедрами. Это то, что ей нравится. Боже, она заглатывает так, как я не смел даже мечтать, то мастерски орудует языком, то помогает себе рукой. Я уже при смерти, я на седьмом небе, нет, еще выше, в неведомой обетованной земле.
– Хорошо, Тейлор, умница. Вылижи все. Давай.
Как мне ни чудесно, я знаю, что завершиться все должно не так, а у нее внутри. Слиянием наших ртов. Слипанием наших тел. Мне нужна ее кожа, нужен ее запах, ее жар.
– На кровать – ты и твой сладкий рот. – Я с хлюпаньем вырываюсь у нее изо рта и указываю на кровать. – Ложись на спину, Тейлор. Трусы долой. Сейчас я примусь за тебя…
– Да, пожалуйста, – лепечет она, опрокидывается на спину, торопливо избавляется от трусиков. Я успеваю увидеть сочащуюся влагой плоть, и тут…
И тут оглушительный звон разбивающегося стекла у меня за спиной.
Сейчас не время думать. Я накрываю Тейлор собой, полностью ее загораживаю, обхватываю ей голову руками. Мне на спину сыплются один за другим острые осколки, раня кожу до крови. Уголком глаза я вижу большой красно-белый буй, прокатившийся по полу и уткнувшийся в кровать. Ярости, вспыхивающей во мне, нет предела.
Этот буй мог ударить Тейлор.
– Что?.. Что это было? – шепчет она в страхе, и это ранит меня больнее осколков стекла.
– Я тебя прикрыл. Ты в безопасности.
Объективность превыше всего. Легко сказать. Меня душит злость. Жду несколько секунд, на случай, если последует продолжение. Потом спихиваю Тейлор с кровати и прогоняю ее в ванную, заслоняя собой от окна.