Ferrari испытывает финансовые трудности, поэтому вам непросто продолжать участвовать в гонках и поддерживать репутацию итальянского автоспорта. Если бы триста человек раз в год покупали у вас по машине, как это делаю я, разве эта проблема не была бы решена?» Его спонтанная искренность покорила меня, и в следующие годы Пьетро Барилла стал одним из немногих моих близких друзей. Он до сих пор регулярно приезжает в Маранелло вместе с сыновьями Гвидо, Лукой и Паоло, чтобы обсудить технические новинки и успехи Ferrari в гонках.
Как я уже говорил, именно Барилла познакомил меня с Кантелли. Купив Ferrari, маэстро обратился ко мне с просьбой немного поездить вместе с ним и дать несколько советов по вождению. Сразу заметив, как небрежно он переключает передачи и обращается с рулем, я не удержался от замечания: «Будьте осторожны. Машина – как женщина. От нее можно ожидать всего, чего угодно, и предательства в том числе». Наше общение становилось все более теплым, и в конце концов мы стали хорошими друзьями. Он очень поддержал меня, когда умер Дино. И поделился болью, которую испытал сам: его внук в 12 лет скончался от порока сердца. Горестную весть он получил на пароходе, перед самым прибытием в Нью-Йорк. Следующим вечером ему предстояло выйти на сцену и дирижировать на важном концерте. Импресарио, видя подавленное состояние маэстро, предложил перенести выступление или найти ему замену. Но Кантелли не мог не выполнить взятое на себя обязательство, данное теперь уже не только другим, но и самому себе. «Поверь, Феррари, – сказал он мне, – никогда в своей жизни я не дирижировал так, как в тот вечер. И еще никогда моя музыка так не звучала. Потому что я посвятил ее своему внуку».
Гвидо Кантелли трагически погиб в 1956 году в Орли, когда, уже добившись мировой славы, собирался вернуться в Штаты[204]. Его смерть стала для меня ударом. И я не мог не упомянуть Гвидо в своей речи, произнесенной в присутствии тогдашнего министра труда Эцио Вигорелли. «Я часто задавался вопросом, – начал я, – как влияют наши победы на отношение к Италии за рубежом? Об этом спрашивал меня и человек с большим сердцем Гвидо Кантелли 14 ноября прошлого года, в моем кабинете в Модене, когда мы вместе читали статью в Stampa sera от 4 июня. В статье за авторством Уитмена Бассоу, написанной в Москве, говорилось: “На приеме также присутствовал Шепилов, только что назначенный Министром иностранных дел. Он дружески беседовал с итальянским послом. Когда один журналист спросил его, что может сделать Италия для улучшения отношений с СССР, Шепилов ответил: «Пришлите нам труппу из Ла Скала и пару гоночных Ferrari – и мы будем благодарны Вам всей душой”. Меня поразили эти слова – а больше всего то, что Шепилов поставил рядом именно эти два символа Италии. Как жаль, что их не слышал человек, который мог бы привезти в Москву и Ла Скала, и Ferrari. Но Гвидо больше нет с нами. Мне осталось лишь предложить парочку Ferrari нашему министру иностранных дел, чтобы он как-нибудь передал их в столицу Страны Советов и возродил в нашей душе надежду на хорошее взаимопонимание между странами и уверенность в светлом будущем».
Та речь вызвала немало критики: одни назвали меня коммунистом, другие – подхалимом. Прошло еще четыре года, и Fiat, задолго до строительства завода в Тольятти, отправил в Москву Fiat 2300 – наглядную демонстрацию того, на что способны итальянские трудящиеся. Машину подарили Хрущеву во время его визита в Турин. Меня этот жест заставил улыбнуться. Устрой мы гонку между Fiat и Ferrari, мои машины выиграли бы ее без проблем.
Говорят, что особую любовь к дорогим машинам питают теноры. Может, так оно и есть, ведь машины, подобные Ferrari, сегодня такая же роскошь, как еще совсем недавно четверка лошадей. С выдающимися тенорами я тоже знаком. Помню Ди Стефано и Корелли – они очень непохожи друг на друга, но оба очень приятные. Как и Марио Дель Монако, они ездили на Ferrari. Джузеппе Ди Стефано искренне обожал автомобили и говорил о них как знаток и ценитель качества. Ferrari он покупал не для создания имиджа, а ради собственного удовольствия. Если говорить о характере, то, на мой взгляд, Ди Стефано – это сицилиец, который почувствовал себя в своей тарелке, лишь став миланцем. Франко Корелли – статный, красивый и знающий цену своей красоте, выбирал автомобиль как обстановку гостиной: думал в первую очередь о форме кузова, тщательно изучал оттенки цветов для отделки салона, предпочитая те, которые отвечали его эстетическим вкусам и требованиям моды. Принимая эффектные позы, Корелли не раз фотографировался в Маранелло рядом с самыми красивыми машинами. А потом вновь становился скромным человеком, искренним и душевным собеседником. С Лучано Паваротти мы говорили на одном языке, точнее, на одном диалекте. Он был очень простым в общении, чего обычно не приходится ожидать от столь успешных людей. Его феноменальный успех я считаю совершенно заслуженным.
Как-то раз в Маранелло заглянул еще один певец – «король песни» Клаудио Вилла. Мне совершенно непонятно, как человек, который так прекрасно поет и умеет находить подходящий репертуар для любой аудитории, может быть настолько нерешителен и переменчив в выборе автомобиля. Нет, Клаудио любил машины. Просто ему хотелось убедить всех вокруг, что он отличный водитель и может справиться с любой из них. Среди других исполнителей поп-музыки помню Перри Комо, который разговаривал на странном южном диалекте, самого большого профессионала из всех профессионалов на свете Пэта Буна, самую светловолосую из всех блондинок на земле Катарину Казелли, Литтл Тони, который признался, что хотел бы добиться в гонках такого же успеха, как на сцене. Когда мы встретились с Ивой Дзаникки, я все пытался выразить свое восхищение некоторыми ее песнями, но тщетно: разговор крутился только вокруг гастрономии. О других гостях Маранелло я мало что помню… А ведь к нам приезжали Джанни Мечча, Джино Паоли, Пеппино Ди Капри и Розанна Фрателло.
Несомненно, автомобили Ferrari нравились артистам театра и особенно киноактерам. Я встречался со многими, но интерес у меня вызвала лишь пара человек. Ferrari покупали Уильям Холден, Джейн Мэнсфилд, Сэмми Дэвис, Тони Кертис, Клинт Иствуд и многие, многие другие, чьих имен я даже не слышал. С кем-то я обменялся всего парой слов, которых едва хватило, чтобы составить хотя бы общее впечатление. Марчелло Мастроянни, например, так придирчиво рассматривал каждую деталь автомобиля, что показался мне занудой. О ком сказать еще? Жан-Поль Бельмондо – неистовый критик. Роже Вадим – первооткрыватель женских талантов и охотник за впечатлениями. Альберто Лупо сначала переметнулся к конкурентам, но потом соскучился и вернулся к нам, став нашим клиентом, как в старые, добрые времена. Питер Селлерс, приехавший к нам с женой Бритт Экланд, – настоящий интеллектуал. Майк Бонджорно – прекрасный оратор, красноречие которого принесло ему любовь публики. Джино Брамьери – неиссякаемый источник взрывного миланского веселья. Беппе Грилло – сатирик, автор острых высказываний на злободневные темы. Именно ему я задал извечный вопрос, что легче: заставить зрителя плакать или смеяться? Грилло поделился со мной своими размышлениями, и я увидел в этом молодом человеке способность глубоко чувствовать, умение тонко подмечать некоторые детали и удачно использовать их в своих комических монологах.
Однажды я даже дал согласие на съемки фильма прямо в Маранелло. Разумеется, картина была о спортивных автомобилях. На два дня завод отдали на растерзание армии электриков, операторов, визажистов и еще толпы каких-то людей, чьи обязанности так и остались для меня загадкой. В фильме снимались Ив Монтан, Джеймс Гарнер, Адольфо Чели, Франсуаза Харди и Эва Мари Сейнт. А режиссером был наш постоянный клиент Джон Франкенхаймер.
Наверное, из людей кино меня больше всего поразила троица в лице Роберто Росселлини, Ингрид Бергман и Анны Маньяни. Росселлини показался мне совершенно необыкновенным человеком, в котором сочеталось несочетаемое. Не знаю, почему его называли расчетливым и эгоистичным. Он был на редкость щедр, хотя и непредсказуем. Никогда не забуду, с какой нежностью и теплотой он относился к моему больному сыну – приносил Дино книги, часами сидел у постели; они мирно беседовали, и Дино от этого совсем не уставал. А потом Роберто находил правильные слова поддержки для меня, которые были мне так необходимы. Росселлини многие годы хранил верность Ferrari. Он отлично водил машину, даже участвовал в «Милле Милья», правда, не доезжал до конца – заканчивал гонку в Риме, в объятиях Ингрид Бергман.
В Маранелло ему всегда были рады. Однажды Росселлини приехал вместе с Ингрид, как раз на пике ее славы. Они только что закончили снимать «Стромболи». Я повез их на завтрак в тратторию за городом. В какой-то момент Росселлини решительно заявил: «В мире нет ничего прекраснее, чем водить Ferrari со скоростью 240 км/ч». Бергман посмотрела на него, не проронив ни слова, но я заметил, как ее большие выразительные глаза наполнились слезами. Тогда я сказал: «Роберто, в присутствии жены так говорить нехорошо». Росселлини тут же схватил Ингрид за руку и выпалил: «Разумеется ничто не сравнится с тобой, дорогая!» Она лишь улыбнулась и заметила: «Вместо квартиры мы могли бы купить большой чемодан, новую Ferrari и жить в ней». С годами наши отношения становились все более доверительными. Росселлини был одним из самых интересных собеседников, несмотря на характерные для него резкие паузы в речи, молчание, сбивчивость или неуверенность в выражениях. Но о кино мы почти не говорили. Только один раз, когда он все же убедил меня посмотреть «Стромболи». Я сделал это исключительно чтобы не обидеть друга, потому что в принципе не хожу ни в театр, ни в кино. Когда Росселлини поинтересовался моим мнением, я ответил: «Я досмотрел почти до конца. Могу сказать лишь одно: я видел гиганта в пустыне». Как-то раз я осмелился спросить его, почему он расстался с Анной Маньяни, вместе с которой они создали шедевр – «Рим – открытый город». И у Маньяни я спросил то же самое, чтобы сравнить две версии. Должен признаться, ответы оказались один забавнее другого.