Скорее всего, именно патриотизм отца убедил некоторых, что Феррари – фашист, не только сочувствующий режиму, но и приближенный к самому Бенито Муссолини. Однако, как вы уже прочитали, отец и дуче встречались лишь однажды – и то по чистой случайности. Да и разговаривали они в тот раз, насколько я понимаю, не о политике, а о женщинах и автомобилях – страстях, которые их объединяли.
Даже в присвоении отцу звания кавалера фашистским правительством практически нет политической подоплеки. Джакомо Ачербо был министром первого правительства Муссолини и основал гонку в память о своем брате Тито, погибшем в Первой мировой войне. Папа – в тот момент еще гонщик, а не конструктор – помог с организацией: уговорил Alfa Romeo выставить на старт 11 машин. За рулем одной из них сидел он сам – и выиграл гонку. Так что звание кавалера ему присвоили за спортивные достижения. Как и в 1927-м, когда его наградили титулом коммендаторе.
Однако идеологию фашизма отец в полной мере никогда не разделял.
Только в конце жизни он рассказал мне о случае со своим другом и адвокатом, Энцо Леви. Показательная история. Кстати, именно Леви мы обязаны тем, что отец, преданный родному городу, не назвал свою команду Scuderia Mutina, как собирался. Мутина – это старинное название Модены на латыни. Отговорил папу именно Леви.
Так вот, однажды отец узнал, что фашисты устроили засаду на Леви – еврея и антифашиста. Да что уж говорить, в некоторых вопросах папа действительно был противником режима. Он слишком любил своего друга, чтобы допустить расправу. Выяснив место засады – железнодорожный вокзал Болоньи, – он на всех парах помчался туда, припарковался у самых путей, а когда Леви вышел из поезда, чуть ли не силой затащил его в машину и дал полный газ. Началась настоящая погоня – в темноте по извилистым ухабистым дорогам, прямо как в американских фильмах.
Отец рассказывал, что на участке шоссе из Болоньи в Модену, на одном из крутых поворотов у Кастельфранко-Эмилия, были разбиты уличные фонари. Он это знал, потому что часто проезжал мимо. В общем, прибавил скорость, и преследователям пришлось сделать то же самое. А за несколько метров до поворота резко выключил фары. Фашисты оказались в кромешной тьме. Ночь была безлунной – хоть глаз выколи. Преследователи не смогли вовремя сориентироваться и улетели в придорожную канаву.
Леви был спасен. Надеюсь, этот короткий рассказ ответит на вопрос, можно ли назвать Энцо Феррари «настоящим фашистом».
Коммунистом же его нарекли после приезда в Маранелло Пальмиро Тольятти. И в той встрече было много невероятного.
В середине пятидесятых Коммунистическая партия решила организовать визиты Секретаря партии в стратегически важные регионы. С точки зрения расстановки политических сил Эмилия была непростым регионом. С одной стороны, ею эффективно управляли коммунисты, что обеспечивало политическую стабильность. С другой, все предприниматели, благодаря деятельности которых экономическая ситуация в регионе складывалась благополучно, были антикоммунистами. Группам с такой разной идеологией подчас непросто сосуществовать. Непросто оказалось и в тот раз. Как только разлетелась новость о приезде Тольятти, представители Конфиндустрии[243] Эмилии заявили, что никто из входящих в нее компаний не имеет права принимать у себя лидера коммунистической партии, «ведь у него друзья в Москве!»
Мой отец никогда не верил в разумность противостояния стенка на стенку, да и на тот момент уже дистанцировался от Конфиндустрии: незадолго до приезда Тольятти он узнал, что на некоторых заводах Эмилии рабочих увольняют за одно только подозрение в симпатиях к коммунистам, и ясно дал понять, что на его предприятии ценят талант и преданность делу, а не политические взгляды.
Так вот, когда мэр Модены – коммунист Альфео Корассори – лично попросил Феррари принять у себя Тольятти, отец не стал возражать. Во-первых, он ненавидел политические директивы, а во-вторых, доверял людям, которые ему нравились. А Корассори ему нравился.
Членов Конфиндустрии этот визит привел в ярость. Годы спустя, когда предприниматели стали наперебой искать возможности для сотрудничества с коммунистическими «царьками», отец открыто посмеивался над ними: «Будь это гонка, я бы выиграл – и с отрывом!»
Вообще в те годы папа нередко ссорился с Конфиндустрией. Потому что он все делал по-своему. Например, в 1968-м, не дождавшись решения других предпринимателей, отец согласился подписать соглашение с профсоюзами. Во время обсуждения делегат от рабочих нашел правильные слова и сумел объяснить отцу, что его сотрудники не требуют золотых гор: на прибавку, которую они просят, можно купить лишь чуть больше, чем стакан молока для детей. Отец тут же все подсчитал, попросил ручку и поставил свою подпись.
Дети часто стремятся выставить родителей в лучшем свете, чем они того заслуживают. Мне приходится сделать усилие над собой, чтобы судить объективно – и я должен признать, что, скорее всего, такая щедрость по отношению к рабочим была продиктована не столько желанием продемонстрировать свою независимость от мнения окружающих и выделиться среди других, сколько деловым расчетом. Поясню. Энцо Феррари создал не совсем обычную компанию – не завод в чистом виде и не спортивную фирму, а нечто среднее. Существование Маранелло возможно только при наличии баланса между отделами, занимающимися шоссейными автомобилями и гоночными болидами. Работа второго необходима для работы первого, и наоборот. Шоссейные Ferrari продаются, если выигрывают гоночные. А гоночные выигрывают, если у компании есть деньги для развития, полученные от продажи шоссейных.
Нужно понимать, что подготовка к этапам Гран-при и к «24 часам Ле-Мана» – занятие очень специфическое, которое вынуждает работать в условиях, совершенно несовместимых с требованиями профсоюзов на заводах, где производятся, например, холодильники или гидравлические насосы. Коллективное желание добиться успеха, произвести, продать, победить даст плоды, только если в компании сложились доверительные отношения, а сотрудники готовы работать самоотверженно. На таком заводе, как Ferrari, заводской коллектив и профсоюзы – это основа всего. Бывает так, что вдруг понадобилась особая деталь – понадобилась срочно, на следующий день. И ее нужно сделать, иначе никак. Неважно, сколько людей придется задействовать – двоих или десятерых, неважно, когда придется работать – ночью, в воскресенье, в праздники. Такое случалось не раз, и у отца даже была теория на сей счет.
Но чем бы он ни занимался, какую бы сферу ни рассматривал, отец всегда придерживался одного железного правила – ставить интересы компании выше всех остальных, даже выше собственных.
Он руководствовался интуицией и чувствовал себя комфортнее, когда имел дело с идеями, а не идеологиями, с людьми, а не партиями. Папа обсуждал свои мысли вслух, взвешивал и оценивал, будет из этого толк или нет. Так же скрупулезно он продумывал конструктивные элементы двигателей и болидов. И почти никогда не ошибался.
В какой-то момент Мауро Форгьери – один из самых преданных сотрудников, с которым у отца сложились особенно теплые отношения, – даже начал подозревать, что Феррари – настоящий провидец. Уж слишком часто папа оказывался прав в своих ожиданиях. А причина очевидна: отец просто очень хорошо понимал людей. Например, Иоанн Павел II ему нравился, а Тольятти и Берлингуер настолько добрых чувств не вызывали.
Порой приезд высокопоставленных лиц в Маранелло оборачивался неловкостью. Так случилось в 1984-м, когда в Ferrari пожаловал Сандро Пертини – самый любимый президент в истории Италии. К тому времени он уже стал своего рода поп-иконой. Многие итальянцы воспринимали его как одного из соавторов победы сборной на чемпионате мира. Они запомнили, с каким азартом Пертини болел за команду в финале на стадионе «Сантьяго Бернабеу» и как потом возвращался в Италию в одном самолете с новоиспеченными чемпионами.
В общем, все предпосылки того, что Феррари и Пертини друг другу понравятся, были. Тем более, в 1979 году Пертини стал первым президентом, публично выразившим признательность Энцо Феррари за его достижения в области автоспорта. Он отправил телеграмму в Маранелло, поздравляя отца с победой на чемпионате мира, которую принес команде Джоди Шектер. Даже написал, что подвиг Ferrari прославил страну. Ни разу до этого, за столько лет работы, высшее руководство Италии не удостаивало отца такого внимания. Да, Пертини отлично управлял своим имиджем и точно знал, что и как нужно говорить гражданам своей страны.
Отцу на тот момент уже исполнилось 80, но чувство патриотизма в нем не угасло. Телеграмма тронула его до глубины души.
Однако состоявшуюся встречу можно описать одним словом: «неловкая». Никто не знает, почему так получилось. Еще до визита президента отец говорил нам о своем беспокойстве. Все знали, что Пертини обычно целовал собеседника при встрече, как принято у итальянцев в дружеской среде. Однако моему отцу это совсем не нравилось. А когда он увидел, что президент приехал в Маранелло на служебной машине марки Maserati, то его неприязнь только усилилась.
Нужно понимать: для моего отца Maserati – все равно что красная тряпка для быка: он ненавидит своих земляков так же, как фанаты «Лацио» – своих соперников, болеющих за «Рому»[244]. Ferrari и Maserati представляют один и тот же город, и это только обостряет их историческое соперничество. Помню, как-то раз, когда Maserati обыграла Ferrari, перед нашим главным офисом в Модене ночью поставили крестьянскую телегу, нагрузили ее сеном и написали: «Покормите свою лошадку». Но тогда Энцо Феррари только начинал строить машины. Прошли годы – и нам удалось взять реванш. Maserati продали компании Citroën, однако французы не захотели вкладывать деньги и силы в возрождение утратившего статус бренда и предложили