— Да, довольно приличное. Теперь я сомневаюсь, хорошо ли сделала, что приехала. Я не предвидела, что вы будете говорить со мною так. Я вам искренне во всем призналась.
Глаза у нее блестели, как будто она готова была заплакать, и Мегрэ созерцал теперь старое, плохо раскрашенное лицо, сморщенное в детской гримасе.
— Делайте что хотите. Я не знаю, кто убил Марселя. Это катастрофа.
— В особенности для него.
— Да, и для него. Но он-то, по крайней мере, спокоен. Вы меня арестуете?
Жинетта сказала это с чуть заметной улыбкой, хотя было видно, что она боится и говорит более серьезным тоном, чем ей хотелось бы.
— Пока не собираюсь.
— Мне нужно поехать на похороны завтра утром. Если вы желаете, я сразу же вернусь. Надо будет только послать за мной лодку на мыс Жьен.
— Может быть, пошлю.
— Вы ничего не скажете Жюстине?
— Не скажу, если в этом не будет крайней необходимости. Но я не предвижу такой необходимости.
— Вы на меня сердитесь?
— Да нет.
— Нет, сердитесь. Я это сразу почувствовала, еще прежде чем сошла с «Баклана». Я-то вас тут же узнала. И разволновалась, потому что вспомнила целый кусок своей жизни.
— Период, о котором вы жалеете?
— Может быть. Не знаю. Иногда я спрашиваю себя об этом.
Она встала, вздохнув, не надевая туфель. Ей хотелось расшнуровать корсет, и поэтому она ждала, чтобы комиссар ушел.
— Делайте, что хотите, — вздохнула она наконец, когда он взялся за ручку двери.
У него немного сжалось сердце, когда он оставил ее одну, постаревшую, напуганную, в маленькой комнатке, куда заходящее солнце проникало сквозь слуховое окно, окрашивая все — и обои, и стеганое одеяло — в розовый цвет, похожий на румяна.
— Стаканчик белого, мсье Мегрэ!
Игроки в шары на площади закончили партию и окружили бар, разговаривая очень громко, с сильным акцентом. В углу ресторана, у окна, мсье Пайк сидел за столиком напротив Жефа де Греефа, оба были поглощены игрой в шахматы.
Возле них на банкетке сидела Анна и курила сигарету, вставленную в длинный мундштук.
Де Грееф облачился в серые фланелевые брюки и морскую тельняшку в синюю и белую полоску. На ногах были туфли на веревочной подошве, как почти у всех на острове; это было первое, что купил себе и пунктуальный мсье Пайк.
Мегрэ поискал глазами инспектора, но его не было видно. Пришлось принять вино, которое Поль налил ему, а люди у бара подвинулись, чтобы освободить ему место.
— Итак, комиссар?
С ним уже заговаривали, и он знал, что через несколько минут лед будет сломан. Несомненно, обитатели острова с утра только и ждали этого момента, чтобы познакомиться с ним. Их было довольно много, не меньше десяти, все в одежде рыбаков. Двое-трое имели более солидный вид; вероятно, это были мелкие рантье.
Что бы там ни подумал мсье Пайк, надо было выпить.
— Вам нравится наше местное вино?
— Очень.
— В газетах пишут, что вы пьете только пиво. А Марселен говорил, что это неправда, что вы не отказываетесь и от графинчика кальвадоса. Бедный Марселен! Ваше здоровье, комиссар...
Поль, хозяин, который знал, чего надо ждать в подобных случаях, не ставил бутылку на место и держал ее наготове в руке.
— Это правда, что он был вашим приятелем?
— Да, я его знал прежде. Он был неплохой парень.
— Конечно. А правильно написано в газетах, что он родом из Гавра?
— Правильно.
— Это с его-то акцентом?
— Когда я был с ним знаком, лет пятнадцать назад, он говорил без акцента.
— Слышишь, Титен? Что я всегда говорил?
Выпили по четыре, по пять рюмок... перебрасывались словами, просто так, для своего удовольствия.
— Чего вы сегодня хотите поесть, комиссар? Разумеется, у нас есть рыбная похлебка. Но может быть, вы не любите провансальской рыбной похлебки?
Мегрэ поклялся, что любит как раз только это кушанье, и все пришли в восторг. Сейчас не время было по очереди знакомиться с каждым из тех, кто окружал его: отдельные лица не очень запоминаются в общей массе.
— А вы любите анисовую водку, настоящую, ту, которая запрещена? Налей всем по рюмке анисовой, Поль. Наливай, наливай! Комиссар ничего не скажет.
Шарло сидел на террасе и читал газету; перед ним стояла рюмка.
— У вас уже есть какие-нибудь предположения?
— О чем?
— Да об убийце же! Морен Бородач, который родился на острове и не уезжал с него семьдесят лет, никогда не слышал ни о чем подобном. Были случаи, когда люди тонули. Одна женщина с Севера пять или шесть лет назад пыталась покончить с собой, проглотив снотворное. Один итальянский матрос, поссорившись с Батистом, ударил его ножом в руку. Но чтобы настоящее преступление… Никогда, комиссар! Здесь даже самые злые становятся кроткими, как ягнята.
Все смеялись, пытались что-то сказать, потому что главное для них — говорить, сказать все равно что, чокнуться со знаменитым комиссаром.
— Вы лучше поймете это, когда пробудете здесь несколько дней. Вам следовало бы приехать сюда в отпуск, вместе с вашей супругой. Вас научили бы играть в шары. Правда, Казимир? Казимир в прошлом году выиграл приз на конкурсе газеты «Пти-Провансаль», а вы, наверное, понимаете, что это значит.
Церковь в конце площади из розовой превратилась в лиловую; небо понемногу окрашивалось в бледно-зеленый цвет, и люди один за другим выходили из бара.
Вдали порой раздавался резкий голос женщины, кричавшей:
— Эй, Жюль, суп подан!
Или же какой-нибудь мальчишка храбро являлся за своим отцом и тянул его за руку.
— Значит, не сыграем партию?
— Уже поздно.
Мегрэ объяснили, что после партии в шары обычно играют в карты, но сегодня не успели из-за него. Матрос с «Баклана», немой великан с огромными босыми ногами, улыбался комиссару, показывая ослепительные зубы, и время от времени протягивал свой стакан, издавая странное кудахтанье, заменявшее слова «за ваше здоровье».
Посмотрев вниз, Мегрэ увидел, что де Грееф со своей девушкой ушли, и англичанин остался один перед шахматной доской.
— Мы будем обедать через полчаса, — объявил Мегрэ.
Поль тихо спросил его, указывая на инспектора Скотланд-Ярда:
— Вы думаете, ему нравится наша кухня?
Несколько минут спустя Мегрэ и его коллега шагали по острову, направляясь к порту. Они уже усвоили местные привычки. Солнце зашло, и в воздухе чувствовалось некое бесконечное успокоение. Звуки были уже не те, что днем. Теперь слышался легкий плеск воды о камни мола; серый цвет этих камней сделался резче и стал похож на цвет скал. Зелень была темной, почти черной, таинственной; и какой-то миноносец с белым номером на корпусе, выписанным крупными цифрами, бесшумно скользил к открытому морю со скоростью, казавшейся головокружительной.
— Я едва не проиграл ему, — начал мсье Пайк. — Он очень силен, очень уверен в себе.
— Это он предложил вам сыграть?
— Я взял шахматы, чтобы поупражняться. Он сел за соседний стол со своей подругой, и по тому, как он смотрел на фигуры, я сразу понял, что ему хочется сразиться со мной.
Наступило долгое молчание. Они шли по молу. Около белой яхты стояла маленькая лодка с надписью на корме «Цветок любви». Это была лодка де Греефа; парочка находилась на борту. Под крышей, в кабине, где едва хватало места для двоих и нельзя было даже выпрямиться во весь рост, горел свет. Оттуда доносились звон ложек и стук посуды. Там ужинали.
Когда полицейские миновали яхту, мсье Пайк медленно, с обычной точностью продолжал:
— Он как раз тот тип молодого человека, которого терпеть не могут в хороших семьях. Правда, во Франции вряд ли можно часто встретить такой тип.
Мегрэ очень удивился: впервые с тех пор, как он познакомился с англичанином, его коллега высказывал общие идеи. Мсье Пайк сам казался немного смущенным, словно вдруг застеснялся.
— Почему вы думаете, что во Франции таких нет?
— Я хочу сказать, нет молодых людей именно такого типа.
Он принялся очень тщательно подыскивать слова. Они остановились на конце мола, напротив гор, видневшихся на континенте.
— Мне кажется, что здесь молодой человек из хорошей семьи может делать глупости, как у вас говорится, покупать себе женщин, автомобили или играть в казино. Но разве ваши шалопаи играют в шахматы? Сомневаюсь. Разве они читают Канта, Шопенгауэра, Ницше и Кьеркегора? Это маловероятно, не так ли? Они хотят только жить в свое удовольствие, не дожидаясь наследства родителей.
Они прислонились к стене, окаймлявшей мол с одной стороны.
— Де Грееф не принадлежит к этой породе шалопаев. Я даже не думаю, что ему хочется иметь много денег. Это анархист почти чистой воды. Он бунтует против всего, что знал в жизни, против всего, чему его учили, против своего отца, судейского чиновника, против своей буржуазной матери, против родного города, против нравов своей страны. — Он Пайк запнулся, чуть покраснев: — Простите меня...
— Продолжайте, прошу вас.
— Мы обменялись только несколькими фразами, но, по-моему, я его понял, потому что в моей стране немало таких людей, да, наверное, и в других странах, где царят строгие моральные принципы. Вот почему я сказал, что во Франции вряд ли можно встретить очень много таких мальчишек. У вас нет ханжества. Может быть, и есть, но не столько.
Намекал ли он на среду, в которую им обоим пришлось окунуться со времени их приезда сюда, на мсье Эмиля, на Шарло, на Жинетту: ведь все эти люди жили среди других, и позор не оставлял на них заметного следа?
Мегрэ был слегка насторожен, чувствовал себя немного напряженно. Мсье Пайк не нападал на него прямо, однако же его подмывало защищаться.
— Из чувства протеста, — продолжал мсье Пайк, — эти молодые люди отрицают все скопом — и хорошее, и плохое. Да вот, например! Де Грееф похитил девочку у ее семьи. Она мила, очень соблазнительна. Однако же я не думаю, что он сделал это потому, что соблазнился ею, а потому, что она была из хорошей семьи, девушка, которая по воскресеньям ходила с мамашей в церковь. Потому что ее отец, вероятно, строгий и благонамеренный господин. Потому также, что, похищая ее, он многим рисковал. Я, наверное, ошибаюсь, правда?