Догадывался ли писатель о нас, своих сторонниках? Если только в общем. Зачем королю знать подданных в лицо? Хватит того, что мы не забывали о нем. Когда возникали вопросы, ответы находили в его книгах.
Толстой был такой же величиной, как, к примеру, Александровская колонна. Вы можете представить, чтобы эта питерская достопримечательность стронулась с места? Так мы восприняли весть о том, что он покинул Ясную Поляну.
Всю жизнь Толстой вносил ясность. Думал и понимал за всех. Тем удивительней, что он оделся в затрапезу и превратился в калику перехожего. Сколько таких бродит по Руси! Каждый хочет найти истину, но не знает дороги. Надеется, что ноги сами приведут его куда надо.
Мы чувствовали страх за него. В то же время радовались сходству. Ведь неизвестно куда — это про нас. Хотя бы раз в неделю наша компания покидала родной дом. Вернее, комната, стулья, самовар и стаканы оставались на месте, а мы путешествовали.
Солнце сжигало спины, москиты не отступали, но мы держались уверенно. Конечно, вспоминали Толстого. Ведь это он призывал жить на земле. Помнить о том, что все, в нее вложенное, после вернется сторицей.
У каждого свой Лев Николаевич. Для нас он был еще и соратник. Человек, делавший то же, что мы. Пусть он не издавал газету, но зато выпускал журнал. Да и школа работала. Даже азбука была не та, что у всех, а написанная им самим.
Как это связывалось? С одной стороны — имение, а с другой — литературное хозяйство. Модные авторы любят поговорить о «жизнетворчестве». Ничего не имею против этих всклокоченных и сладкоголосых, но не с них все началось. Толстой двигал сюжет и — управлял имением. Отвечал даже за сенокос. Можно сказать, был его автором.
Вслед за первой новостью приходит известие, что в дороге Толстой заболел. Казалось бы, что такое простуда в сравнении с его поступком! Так вот простуда оказалась сильней. Тот, кто хотел побороть все зло этого мира, не одолел эту малость.
Затем темень сгустилась до мрака. Все газеты как выдохнули: Толстой скончался. Так и вижу большие черные буквы вверху газетного листа. Главное, впрочем, читалось на лицах. Казалось, мы стоим у развилки дорог и не знаем, какую выбрать.
Мы бы, конечно, растерялись, ушли в себя, если бы не Иосиф. Он буквально требовал, чтобы в эти дни мы держались вместе. Чем больше людей придет помянуть Толстого, тем очевидней будет потеря.
Когда Лев Николаевич объединяется с Трумпельдором, то возражений не может быть. Люди шли и шли. Кажется, тут находились все. Причем не только университетские. Например, были представлены Сельскохозяйственные курсы. Это я объяснил своим товарищам, что их место здесь.
Опять мой друг был впереди. Его единственная рука долго болталась без дела, но наконец сосредоточилась. И не только сосредоточилась, но перешла в наступление. Кажется, мы слышали: «Ура!» и «Защитим Порт-Артур!» Сейчас ему под силу был не только митинг, но даже сражение.
Что я? Находился рядом с ним — и со всеми. Меня захватила волна общего горя, но я не забыл о своем долге историка.
Мне даже кое-что стало понятнее. Я подумал, что историк — это, прежде всего, нюх. Вот так ведет себя гончая. Уши поднимаются, ноздри прощупывают воздух. Чувствует псина, что настал ее час.
Откуда у меня эти бумаги? Я их получил во время Февральской революции. В эти дни все было наоборот. Какой-нибудь мастер делать бомбы и взрывать губернаторов вдруг становился лицом публичным. Недавно его жизнь проходила в прятках с полицией, а сейчас он сам власть. Возможно, министр Временного правительства.
Как-то сижу у нашего приятеля Савинкова. Беседуем, удивляемся. Вот оно как бывает! Всю жизнь действовал из-за угла, боялся провала, а вдруг — кабинет в Зимнем дворце. Нажимает на звонок — и является секретарша. Хотите чая? А может, время отдавать приказы и нужна моя помощь?
«Тебя это не заинтересует?» — улыбается бывший бомбист и протягивает десяток мелко исписанных листков.
Революция подобна взрыву гранаты в болоте. Всплывает все, что лежало на дне. Вот и эти бумаги подняло на поверхность. Все прошли мимо, а один подумал, что это заинтересует знакомого. Он участвовал и сможет по достоинству оценить.
Документ действительно любопытный. Ректор Петербургского университета Иван Иванович Боргман объясняется перед управляющим учебным округом. Задача у него сложная. Надо все рассказать так, чтобы никто не пострадал.
Слышал ли Боргман наши фамилии? Наверное, кто-то постарался и сообщил. Да и прочие имена ему были доложены. Впрочем, ректор не назвал никого. Хватит того, что он сам известен адресату. Он и будет отвечать за всех.
Итак, тон ровный, голос не повышается. Кажется, он описывает химический эксперимент. Выводов не делает, но последовательность передает точно. В данном случае это важнее всего. Если реакция пошла так, а не иначе, то это и есть итог.
Прежде чем перейти к моим выпискам, надо сказать, что мы с Боргманом знакомы. Конечно, кто — он, а кто — я? Тем существенней эта искорка. Проскользнула она стремительно, но все же оставила след.
Как-то захожу за Иосифом, а тут — ректор собственной персоной. Улыбается не куда-то в пространство, а лично мне. Тогда я осмелел и улыбнулся ему. Так, не познакомившись, мы обменялись приветствиями.
Потом я узнал, что это не просто так. Правда, сам Иван Иванович на эту тему не распространялся. Ведь после крещения он сменил отчество «Абрамович» и вроде как к нашему племени не принадлежал.
Как уже сказано, события из ряда вон выходящие, а температура отчета тридцать шесть и семь. Что ж, так и должно быть. Исследователю ни жарко, ни холодно. Он опускает очки на нос и записывает то, что видит через стекло.
Вот начало этой истории: «Известие о смерти Л. Н. Толстого, полученное в С. Петербургском Университете в воскресенье 7 ноября, заставило в тот же день созвать Светскую комиссию, которая в знак траура по почетном члене Университета решило чтение лекций 8 ноября отменить. В то же время, предусматривая возможность
обращения со стороны студентов с просьбой о сходке, Комиссия полагала таковую разрешить. Такое разрешение и дано было проректором, причем предъявляемая программа сходки намечала обсуждение вопросов о посылке студенческой делегации в Ясную Поляну, о месте для выставления портрета Толстого, подаренного студентам с его собственноручной подписью, и о телеграмме. Начавшись в 12 часов, сходка закончилась через час с небольшим и, несмотря на большое число участников — до 4000 человек, прошла спокойно. При выходе из зала студенты запели „Вечную память“. Это пение продолжалось и на улице».
Текст вроде как констатирующий, но читать без волнения невозможно. Я сразу нахожу Иосифа в толпе. Он размахивает рукой и что-то кричит. Рядом с ним — я. Тоже срываю голос. Как обычно, развиваю мысли своего друга.
Кстати, насчет его отстраненности я немного преувеличил. Все же эксперимент не совсем чистый. Иногда он участвовал и даже пытался влиять. «Ректор, поднятый студентами на руки, — говорится в докладной, — убеждал их вернуться». Вот такой сложный состав. В то же время вместе и порознь. Сидит на скрещенных руках подопечных, но с ними не соглашается.
«Компактной массой студенты двинулись к набережной, а затем вдоль ее по направлению к Николаевскому мосту. Ректор и проректор, а также многие студенты во многих местах уговаривали толпу разойтись. Однако толпа, хотя и не всегда решительно, продолжала двигаться вперед. У здания Академии художеств толпа временно остановилась ввиду полиции, преградившей вход на Николаевский мост. Толпа заколебалась. Конные городовые разделили ее на две части и направили одну к Университету, а другую по четвертой линии. До Университета студентов дошло немного, и они скоро разошлись».
Тон, как уже сказано, спокойный, но мысль постоянно уточняется. Движется к самой сути. Вот он объясняет, что это — университет. Своим тут все ясно, а посторонним нужен комментарий. К примеру, почему в коридоре народ? Это студенты пришли узнать об экзаменах, как вдруг тема поменялась.
«Вообще следует сказать, что в этот и последующие дни положение дела осложнялось производством записи на экзамены (в декабре) студентов самого многочисленного — юридического факультета. В частности, 8 ноября студенты-юристы 4 курса, с трех часов, с разрешения Проректора и Декана, устроили совещание касательно экзаменов. Это совещание привлекало все больше студентов по мере приближения к 6 часам, когда была назначена выдача билетиков юристам. Тем временем оказалось, что часть студентов-манифестантов, человек 600—700, оттесненная полицией по 4-й линии, не разошлась, а направилась к Среднему проспекту и по нему к Университету мимо здания студенческой столовой. Здесь студенты были встречены конной полицией, которая отделила человек двести и рассеяла их с Биржевой площади по переулкам. Человек 400—500 вошло в Университет. Здесь были и посторонние. Эта толпа шумно явилась в коридор, направилась в 9 аудиторию, где совещались студенты-юристы, а затем вошла в актовый зал. Сюда стали стягиваться и юристы, пришедшие на запись. Началась шумная сходка, настроение которой подогревалось ложным известием, что двести человек, отрезанных полицией на Биржевой площади и в действительности только рассеянных, арестованы. Назревало решение идти освобождать их силою. В то же время в коридоре около деканской Юридического факультета происходили бурные сцены вследствие недоразумений с записями. По получении точных справок, что арестован никто не был, Проректор отправился в актовый зал и заявил об этом».
Вы не забыли, что речь о записи на экзамены? Значит, жизнь продолжается. Митинг митингом, а учебу никто не отменял. Да и январь наступит в срок. А уж тогда за учебники сядут все. Те, кто пел «Вечную память», и те, кто в это время находился дома.
«9 ноября. В этот день была назначена панихида по Толстому в Армянской церкви, стянувшая на Невский массу учащейся молодежи. После того, как эти массы были рассеяны полицией, они в значительной части своей направились к Университету. Так как входы охранялись полицией, то средоточие приходивших произошло на Биржевой площади, около столовой. Толпа делала попытки проникнуть в Университет и сняла с петель ворота со стороны Биржевой площади. Полиция, однако, помешала вторжению и удалила со двора тех студентов, которые успели проникнуть через заборы со сторон