Мы с тобой пессимист и оптимист, — я все никак не унимаюсь. — Один думает — стакан наполовину пуст, а другой — наполовину полон. Все зависит от того, кто внимательней. Может, стоит приглядеться? Наша ситуация скорее смешная. Даже не наша, а их. Они напридумывали столько законов, что запутались. Даже сослать как следует не умеют».
Когда я чем-то обеспокоен, то становлюсь ворчуном. Если же взволнован Иосиф, то слышно каждое слово. Их очень мало, этих слов. Буквально десять-пятнадцать. Да. Нет. Почему? Если я дурак, то ты трус и предатель.
По всем этим поводам мой друг решил обратиться в независимую инстанцию. Написал статью. Пусть читатели «Речи» примут соломоново решение. Все же неправильно, когда одни законы для нас, а другие для остальных.
«Путь не дальний и не трудный, — писал Иосиф. — До Порт-Артура было дальше; в Порт-Артуре труднее. Чести меньше? Но это как посмотреть. Чести меньше, может, не тому, кто идет, а тому, кто отправляет».
Опять мы повздорили. Я сказал, что статью не опубликуют, а он был уверен, что в газете его примут как родного. Прав оказался я. В редакции его попросили поблагодарить градоначальника. Все же есть за что. Если бы не его милость, вам бы пришлось идти пешком.
Иосиф доказывал уже не мне, а редактору, что вряд ли это победа. Городской глава по должности обязан почитать норму. Можно только посетовать, что так происходит не всегда.
Это было не первое его поражение и, уж точно, не последнее. Теперь все так и пойдет. Он был народным героем, можно сказать — народным избранником, а стал таким, как все.
Словом, чудеса отменялись. Я вижу в этом не прихоть, а план. Кажется, тот, кто управляет нами, говорил: вот человек, подброшенный удачей и едва не летящий, а это другой, рассчитывающий только на свои силы. Первого остановить невозможно, а второй слаб перед всякой напастью.
В новом его положении не помогала даже храбрость. Он был такой, как я, как вы, как кто угодно. Конечно, случались удачи вроде привета от Драчевского, но все же это не то, что удавалось во время войны.
Мы опять с ним ругались. Вернее, ругался в основном я. Иосиф почти не отвечал. Возможно, мои аргументы его уже не интересовали. Он был — как бы сказать поточнее? — вроде как паровоз на пару. Сейчас раздастся свисток и — вперед! Дальше мы увидим исчезающий хвост и дымок на горизонте.
ДОКУМЕНТЫ
Что такое обыск? Сложно дать точный ответ. Как уже ясно, результат достигается не во всех случаях. Да он порой и не обязателен.
Конечно, все начинается с топтуна. С того, что он не просто прохлаждался на улице, а держал ухо востро. В департамент вернулся с уловом. Как вам, дорогой начальник, эта фраза? Да это же форменный подкоп!
Начальник натянул очки на нос и почесал лысину. Молодец, друг. Не зря промерз. Теперь уже никаких сомнений. Имеем полное право отправиться к клиенту домой.
Итак, 15 января 1912 года, чуть больше чем через год после студенческих волнений и через полгода после высылки в Финляндию, к нам пришли с обыском.
Представляете? Город еще не пришел в себя после Рождества, а тут они. Видно, за время праздников истосковались по работе. Прямо руки чешутся что-то перетряхнуть, а затем начать по новой.
Ах, это наше родимое «раззудись, плечо»! Сил не жалели, но в подробности не вдавались. В описи сказано: «собраны не имеющие значения для дела вещи, переписка и документы». Значит, мели все подряд. Даже фикусу досталось. Раскинув корни и листья, он лежал на полу. Казалось, уж он-то как связан с политикой? Если, конечно, не иметь в виду его дальнего родства с пальмой и лимонным деревом.
Мы решили, что в охранке отчитывались за фунты. К примеру, за телегу с трофеями получаешь чин. Со временем так набиваешь руку на этом занятии, что можешь претендовать на орден.
Словом, нагрузили до самого верха, но сами не понимают зачем. Больно все бесполезное. Для чего, к примеру, печать? Или конверты с марками? Лучше бы взяли горшки с цветами. Нет, разбили, но оставили. Чтобы этот погром еще долго не забывался.
За восклицательные знаки на полях досталось Льву Николаевичу. Его тома перетрясли так, словно искали между строк. Потом взялись за Этьена Кабе и его «Путешествие в Икарию». Эту книгу быстро вернули в состояние бумаги.
С Толстым все понятно, а про Кабе следует объяснить. Иосиф перечитывал его постоянно. Протянет руку, откроет в любом месте — и вновь вдохновляется.
Жил этот Кабе в начале прошлого века. Кажется, ни в каких утопиях не участвовал, а все представлял верно. Утверждаю это как человек, прошедший Хамадеру. Больше года мы провели в его романе.
Отличие, правда, есть. Нашу свободу ограничивала колючая проволока. Впрочем, главное не в этом. Если нет полиции и начальства, то даже лагерь для пленных не так страшен.
Кстати, если нет начальства, то нет и бюрократии. Это, пожалуй, самое удивительное. Ведь даже обыск — это не только погружение в хаос, но и процедура. По итогам разгрома составили протокол. Учли каждую мелочь. Показали, что ничто не застряло в кармане и подшито к делу.
«1). У Клебанова и проживающей совместно с ним его сестры Эстер Клебановой — четыре записные книжки с адресами, три талонных книжки для сбора денег, из которых одна с оттиском мастичной сионистской печати для сбора пожертвований в пользу национального фонда, чековые книжки с еврейским текстом, черновики статей, подготовленных, по-видимому, для печатания, квитанционная книжка
для приема денег от подписчиков на газету „Рассвет“, небольшой железный ящик с 59 коп., 36 чистых бланков повесток о собраниях, несколько заполненных бланков о состоявшихся уже собраниях и большая переписка по сионистским делам. У них же на квартире собраны не имеющие значения для дела вещи, переписка и документы слушательницы фельдшерских курсов Товы Берковой Хаскиной.
2). У И. Файна — черновики извещений, начинающиеся словом: „Товарищ", в котором изложен результат первого общего собрания С.- Петербургской студенческой фракции, черновики циркулярного письма с кратким изложением современного течения сионизма и с предложением сплотиться в организации и присоединиться к центральному бюро студентов — сионистов в Берне, тетрадь в синей бумажной обложке, на первых двух страницах которой изложены пожелания, выработанные на конференциях общего союза (вероятно, в Берне) и на русской конференции; далее следуют адреса членов С.-Петербургской фракции и адреса для сношений с другими городами, почтовый листок бумаги с рукописным разъяснением к университетскому уставу кружка „Маккавеев" циркуляр № 1 ЦК Сионистских организаций в России, датированный 11 сентябрем 1911 года, написанный карандашом конспект доклада о крещении и многое другое.
4) У Трумпельдора — деревянная печать для мастичных оттисков сионистского кружка русских военнопленных. денежный журнал этого кружка, несколько экземпляров выпущенной там газеты „Дос юдишер лебен“[6], единичные экземпляры брошюр по анархической, сионистской и социал-демократической литературе и большое количество партийной переписки».
Как видите, даже извещения прихватили на всякий случай. Возможно, заинтересовались обращением: «товарищ». Больно удивительна такая доброжелательность в отношении незнакомых людей.
Еще, конечно, их сердили буковки на деревянной печати. Что они обозначают, было неясно, но гонор чувствовался. Кажется, они говорили: мы сами по себе! Раскрываемся только перед своими, а вас, полицейских, не желаем знать.
Каково жить после обыска? Со временем привыкаешь к вырванным половицам и горшкам без цветов. Затем начинаешь размышлять. Сколько можно делить страну с полицейскими? Не правильней совершить обмен? Холод на жару, сквозняки на ветер с пустыни? Еще наших служивых на служивых турецких? Может, они не будут тягать по пустякам?
Теперь заглянем в сегодняшний день. Несмотря на все утраты, он все же настал.
Знали бы те, кто приходил с обыском, что когда-нибудь опись окажется у меня. Мы читали и умирали от смеха. Особенно веселились по поводу ящика с 59 копейками. Интересно, что с ним стало? Скорее всего, деньги потратили, а ящик приспособили для себя. Да теперь его было не узнать. Все же одно дело, если он принадлежит нашему единомышленнику, а другое — охранке.
Кстати, недавно, в уже наступившем будущем, мне попалась книга Этьена Кабе. Решил перечитать, но не продвинулся дальше десятой страницы. Вот такой стал привереда! Не могу пропустить фразу, если она плохо написана.
Наверное, дело в том, что тогда я был юноша, а сейчас старик. Да и прочитанные книги имеют значение. Есть с чем сравнивать. Раньше я не замечал разницы между Кабе и Толстым, а сейчас это кажется главным.
Еще — прежде было достаточно идеи. Даже написанная на заборе, она воодушевляла. Прочитаешь: «Долой!» — и глаза загораются. Впрочем, хватило бы восклицательного знака. Все остальное я бы досочинил.
Теперь не так. Юность — это когда играешь на сцене, а старость — когда перемещаешься в зрительный зал. Отсюда на свою жизнь — и самого себя — смотришь со стороны.
Я уже писал, что мой зрительный зал — это балкон иерусалимской квартиры. Вместо зрительского кресла у меня качалка. Вперед-назад, вперед-назад. Пожалуй, в мои годы эти скачки подходят лучше всего. Далеко не уедешь, а всех мыслей не передумаешь. Да и передохнуть можно. Утомишься от размышлений и немного вздремнешь.
Некоторые итоги
Для того чтобы оставаться последовательным, надо автору успокоиться. Иными словами, это должен быть не я. Совсем не могу усидеть на месте. Только начну один сюжет, а меня уже тянет в сторону.
Впрочем, это произошло в 1913 году. Так что из времени мы не выпадаем. С обыском пришли 15 января 1912 года, а надзор за нами установили через год.
Почему так получилось, можно только гадать. Не потому ли, что те, кто за это отвечает, работают неспешно? Есть еще одна причина, и она связана с первой. Этих людей столько, что им не договориться. После Финляндии мы оказались в поле зрения петербургской охранки, а те зазевались. Благодаря этому Иосиф сел в поезд — и ту-ту! Когда о нем вспомнили, он был в Палестине.