Мой друг Трумпельдор — страница 25 из 35

Вот оно как. Выходит, можно забыть не только перо или книжку, но и человека. Что поделаешь — бюрократическое государство. Как видите, мы этим пользовались. Думали: вот бы потеряться! Спрятаться за какой-нибудь чиновничьей кляксой и так прожить жизнь.

Вот документ, из которого видно, как это бывает. Сперва в графе «Сведения о виновности и данные обвиняемым объяснения» сказано: «. объяснил, что съезда в Ромнах не было, а было лишь совещание случайно съехавшихся единомышленников». Ясно, что это Иосиф отвечает охранке. Ну а в следующем пункте его нет. Только что был — и исчез. На вопрос «Где и когда находится под стражей в порядке положения об охране» дан ответ: «Арестован не был. В настоящее время. в Палестине».

Дальше следует неожиданный вираж. Сказано, что надзор за Иосифом установлен «вне столиц и столичных губерний ». Где это «вне столиц.»? В Палестине или, скажем, во Пскове? Скорее, во Пскове, то есть на территории русской полиции. Правда, уверенности у меня нет. Почему бы им не распространить влияние на другой континент? Если тут есть русский посол, отчего не быть русской охранке?

Казалось бы, зачем? Вряд ли уместны такие вопросы. Хотя бы для того, чтобы показать мускулы. Чтобы было ясно, что эти люди везде. Ты от них убежал, а они тут как тут. Уже не рядятся кучерами, а борются с москитами.

Скорее всего, это фантазии. Достоверно известно, что об Иосифе вспомнили еще раз. В чиновничьем мозгу вдруг мелькнуло: а если из Палестины он вернулся на Кавказ? Вариант совсем невозможный, но чем бы охранка ни тешилась. Главное, чтобы не уменьшался расход бумаги. Если написано много писем и получено ответов, это и есть результат.

Впрочем, выяснение этих обстоятельств заняло не так много времени. Обратились к терскому губернатору, а тот, как видно, не хотел затягивать. Уже 17 мая 1913 года дело закрыли: «Переписку о названных выше лицах в порядке, указанном ст. 34 Положения о государственной охране, прекратить.» В переводе с чиновничьего это значит: постарались, и хватит. В связи с неопределенностью местонахождения дальнейшее наблюдение невозможно.

Так всегда. Сперва машина работает целенаправленно, а потом шестеренки крутятся на холостом ходу. Через пару лет власти оставили Иосифа в покое. Решили не рыскать по свету, а поискать у себя под носом. Не скажу о прочих, но я их точно заинтересовал. Скорее всего, имели значение старые связи. Приятель Трумпельдора, участник кружка палестинофилов. Чем не клиент охранного отделения?

Опять хватаю себя за руку и умоляю не спешить. Читатель еще не знает о причине, а ты о последствиях! Извините — это нервы. Кажется, я уже цитировал: «Два шага направо, два шага налево, шаг вперед и два назад». Так вот теперь — два назад. Как-то мы обсуждали с Иосифом наше будущее. С этого места и продолжим.

1 + 1 = 3


Вы знаете, что мы с Иосифом часто спорили. Обычно я оборонялся, а тут перешел в наступление. Помнишь, ты хотел, чтобы я научился готовить? Теперь я дам тебе такой совет. Да не только совет, но урок. Могу объяснить, как делают щи.

Нет, его это не привлекает. Тогда у меня другое предложение. Как насчет того, чтобы влюбиться? Ах, это не вписывается в твои планы? Тогда позволь так поступить мне.

В это время я был уже влюблен. Ни в чем глобальном участвовать не хотелось. Ведь это могло помешать видеть ее.

Наверное, надо представить Анну. Ведь это из-за нее ситуация изменилась. Сразу не поймешь, откуда у нее такая власть. Сама маленькая, говорит мало. Впрочем, лишнего никогда не скажет. Да и роста вполне достаточно. По крайней мере, высоченный Иосиф рядом с ней оказывался в тени.

Сперва я хотел показать другу, что не только война может вызвать сердцебиение. В результате так втрескался, что видел только ее. Любое глобальное событие был готов поменять на одно тихое. Хотя бы на поцелуй. Пока он длился, я чувствовал себя победителем. Помните, как Иосиф вернул бомбу японцам? Время для меня тоже вроде как разжималось.

Можно ли удивить человека, вернувшегося с войны? У нас, фронтовиков, на лицах было написано: все важное в нашей жизни случилось. Оказывается, это не так. Первая влюбленность — это, знаете ли, впечатление. Кажется, стоишь на отколовшейся льдине, и она мчится в море.

Сейчас я не годился ни для чего. Если только для того, чтобы сидеть рядом с Анной на диване. Сто раз спрашиваю: «Ты меня любишь?», а она смотрит в сторону и улыбается. Наконец слышу: «Да». В эту минуту я взмываю вверх, как воздушный шар.

Сколько раз я повторял, что эта книга не обо мне. Впрочем, совсем забыть о себе не выходит. Ведь мы с ним вроде как сообщающиеся сосуды. Хотя каждый жил своей жизнью, но постоянно поглядывал: как там мой друг?

Единственное, что могу обещать, — долго не застревать на своей персоне. Правда, и коротко не получится. Все же тут есть своя последовательность. Стоит что-то пропустить, как в повествовании возникнет прореха.

Меня переполняла гордость оттого, что нас двое. Значит, наша жизнь была укором ему. Он не любил находиться дома, а нас постоянно тянуло остаться наедине.

Хорошо, уютно у себя в комнате. Выпьем чайку, взглянем в окно и улыбнемся приятелю — сейчас он, наверное, далеко. Опять ищет приключений на свою голову.

Мне казалось, что я его разгадал. Дело не только в преданности истории, но в том, что он никогда не любил. Барышень хватало, но это все не то. Иосиф вроде как позволял собой восхищаться. Когда же ему надоедало, сразу просил на выход. Мол, извини, подруга! У нас мужчины не справляются, а тебе будет совсем нелегко.

У меня же все очень серьезно. Точнее, у нас. Теперь мы все делали сообща. Сперва я высказывал свои пожелания, а потом Анна мой план одобряла.

Так мы выбрали Петербург. Исходили из того, что здесь пули не гуляют свободно, а москитов просто нет. Что касается болот, то с ними справились при основании города.

Вскоре выяснилось, что мы ошиблись, но в начале десятых столица казалась провинцией. Основные события происходили далеко отсюда.

Перед его отъездом мы крупно поговорили. Он был так напряжен и взволнован, что не похлопал меня по плечу, а про «эйн давар» вспомнил только один раз.

«Самое важное — это независимость», — сказал Иосиф и посмотрел пристально. Мол, это у нас с тобой было когда-то, но теперь вряд ли повторится.

«Я буду жить, как белка и лось, — продолжал он. — Уж им-то известно, что такое свобода! Если есть вода в реке и кора на деревьях, то ничего больше не надо.

Ох, и трудно объяснять, что черное — это черное, а белое — белое. Иосиф то сверкал глазами, то мрачно смотрел в стену. Да и я то сверкал, то отворачивался. В конце концов он сказал: хорошо. Зачем такой в Палестине? Да еще со своей бабой. Мы будем сражаться, а ты качать люльку? Согласись, это несправедливо.

Я подумал: не утруждай себя, сирена. Ты прав, но и я прав. Ты творишь большую историю, а я всего лишь историю семейства. Ты любишь все человечество, а я только своих родных. Эта задача хоть и скромная, но выполнимая.

Оказывается, стать мужем не менее хлопотно, чем стать студентом. По крайней мере, тут тоже есть бюрократия. Целыми днями ходишь по кабинетам и по глазам угадываешь желания. Вариантов, правда, немного. Одни берут борзыми щенками, а другие предпочитают купюры.

Вот одно из моих прошений. Все прочие разметало ветрами истории, а этой бумаге повезло. Должно же что-то напоминать о том, как я носился по городу и думал: не только справку — луну с неба достану! — лишь бы мы были вместе.

«ПРОСЬБА

Имею честь покорнейше просить Комитет курсов выдать мне мой паспорт и метрическое свидетельство на предмет венчания. Причем обязуюсь, что, когда минует надобность, я их верну обратно в Канцелярию курсов.

СПБ, Гороховая, 23, кв. 9 апреля 1914 год».

Буквально слышу, как читатель крякнул. Уж не лукавит ли автор? Соглашусь — немного есть. О венчании сказано для того, чтобы чиновник не озаботился словом «хупа». Еще на полях поставит галочку и потребует подтверждения: в самом ли деле мы евреи? правда ли, что у людей нашего племени это происходит так?

Наконец все случилось. Еще через девять месяцев родился первенец. Тут стало совсем ни до чего глобального. Больно много времени отнимал он — крохотный, красный, все время орущий. Выходило, все не по нему. Впрочем, мы не сдавались. Прямо места себе не находили, только бы его порадовать.

Когда семейная жизнь стала привычной, я опять потянулся к чему-то действительно важному. Ах, если бы соединить одно с другим! Чтобы не общее вместо личного, а то и другое. Тут меня осенило: а почему нет? Попробуй поучаствовать в истории не в одиночку, а вместе со своими близкими!

К сожалению, с маленьким ребенком далеко не уедешь. Остается компромиссный вариант. Это будет вроде как репетиция Палестины. Под Минском недавно построили Еврейскую ферму, а значит, нам нужно туда.

Еврейская ферма

Это название ферма получила из-за того, что здесь готовились к Палестине. Сажали картошку, а представляли, что выращивают лимоны. Впрочем, картошка в новых местах тоже пригодится. Особенно выходцам из России. Вряд ли они изменят привычке вспоминать под горячее.

Хотя я сделал не совсем так, как хотел Иосиф, но наша с ним переписка стала активней. Казалось, совсем близко до хлопка по плечу. И, конечно, до присказки. До улыбки, обозначающей: жаль, что не вместе, но хотя бы не врозь.

У тех, кто работал под Минском, о Палестине были разноречивые сведения. Я, к примеру, большие надежды возлагал на турнепс. Если он так разросся под моим руководством, то и на новой родине его ожидает удача. Тамошние коровы останутся довольны и отблагодарят ведрами молока.

Чтобы отправиться в Минск, следовало взять отпуск в академии. Меня поругали за несданные «хвосты», но отпустили. Все же предстояла работа на земле. Следовало на деле показать, что учеба пошла впрок.

Каждый месяц я отчитывался перед курсами. Писал о том, на какую длину вымахал лук. Ну и о нем, о любимом турнепсе. Его было столько, что одного урожая хватило бы для всей Палестины. Впрочем, минские тоже ели с удовольствием. Что люди, что крупный скот.