Мы, в свою очередь, соболезнуем вашей утрате и надеемся, что ваше новое предприятие станет утешением. Литературный журнал — прекрасный и достойный способ почтить память вашей дочери. Успехов вам с новым начинанием.
Скорее, пока не успела передумать, я подписала письмо и отправила его. Я знала, что исходное письмо нужно выбросить, но так и не смогла это сделать. Вспомнился мальчик из Уинстона-Салема: «Большинству людей плевать на твои мысли и чувства». Я взяла письмо женщины и убрала его в ящик стола, предварительно положив в большой коричневый конверт, прежде валявшийся там без дела.
Еще в январе в агентстве провожали на пенсию сотрудницу, литературного агента Клэр Смит, и устраивали в ее честь большой официальный прием. Когда я вышла на работу, Клэр уже забрала свои вещи, но перед приемом несколько раз заходила, и коридоры оглашал ее раскатистый смех. Она была миниатюрной, энергичной и совсем не старой — ей не исполнилось и шестидесяти. Я все недоумевала, зачем она вышла на пенсию. Не похожа она была на тех пенсионеров, что переезжают во Флориду и играют в гольф. Разумеется, Хью тут же ответил на мой вопрос: у Клэр был рак. Рак легких в тяжелой стадии. В офис она приходила в тюрбане, но я решила, что это дань моде. Мою начальницу — с ее массивными кольцами и ожерельями, струящимися свободными балахонами — тоже можно было представить в тюрбане.
— Но я же… — Я хотела остановиться, но не удержалась: — Я же видела, как она курила, когда была здесь? Разве нет?
— Да, — вздохнул Хью. — Говорит, теперь уже нет смысла бросать.
Клэр была настоящей гранд-дамой издательского бизнеса в те дни, когда литературный бомонд заливался мартини на званых ужинах. «Она была уважаемым агентом», — торжественно сообщил мне Джеймс. Я также понимала, что моя начальница дорожила дружбой с Клэр; та была ее доверенным лицом и советчицей, ее подругой. Моя начальница принадлежала к породе суровых и невозмутимых жителей Среднего Запада, о таких говорят — кремень, и неприглядные проявления эмоций у них не в почете. Ее любимой фразой было: «Возьми себя в руки!». Поэтому до меня не сразу дошло, что все это время я работала на человека, пережившего утрату. Начальница оплакивала агентство таким, каким оно было при Клэр, и, вероятно, заблаговременно оплакивала и саму Клэр.
В январе мне не пришло в голову поинтересоваться, что случилось с клиентами Клэр после ее выхода на пенсию. Но постепенно я все поняла. Их передали моей начальнице, и они стали уходить — массово! Пару раз в неделю в ее кабинете звонил телефон — Пэм переводила звонок на нее напрямую, а это значило, что звонил важный клиент или какой-то редактор. Начальница брала трубку и приветствовала звонившего с искренней радостью: «Стюарт, здорово, что ты позвонил! Как дела?» Дверь захлопывалась. Но через десять минут — а иногда и раньше — распахивалась снова, и на пороге появлялась начальница; она звала Хью. «Еще один отвалился», — сообщала она, когда тот выглядывал из кабинета.
У начальницы было несколько собственных клиентов: автор, писавшая о здоровом образе жизни, она предлагала свои статьи женским журналам и посылала нам контракты на проверку; автор книг об экологии, довольно известный, который делал то же самое, но имел при этом несколько изданных книг; коммерческий писатель, в чьих странных книгах было много всего намешано, и вместе с тем они пользовались бешеной популярностью, считались даже культовыми у его поклонников; и писатель, которого я называла Другим Клиентом моей начальницы — вторым по значимости после Сэлинджера, так как лишь он один мог сравниться с Сэлинджером известностью, хотя с большой натяжкой. Известный поэт, преподаватель престижного гуманитарного университета, он опубликовал несколько романов, хорошо принятых критиками, — один, абсурдистского толка, стал культовым и оброс последователями, — и цикл интеллектуальных медитативных детективов. «Он может написать что угодно», — однажды сказала моя начальница с благоговением, с которым редко о ком-либо отзывалась.
— Времена меняются, — заявила она как-то днем, остановившись у моего стола, как всегда, с сигаретой в руке.
Она только что вернулась с обеда — встречалась с подругой в «Интерконтинентале». Часы показывали почти четыре. Позже я поняла, что, возможно, начальница немного выпила. Мы все еще ждали решения Сэлинджера насчет «Шестнадцатого дня».
— Раньше литературных агентов уважали, — продолжила она, — а весь бизнес строился на личных связях. Для начала — обед с издателем. Показываешь ему рукопись, которая должна ему понравиться. Он ее покупает. И ты работаешь с этим автором много-много лет. На протяжении всей его карьеры…
Я кивнула, вспомнив Максвелла Перкинса[26] и Томаса Вулфа.
— А нынче люди просто скачут с места на место. — Начальница вздохнула. — Предлагаешь книгу одному редактору, а тот уходит. Три редактора могут смениться, пока книга выйдет. — Она раздраженно покачала головой, и на ее лицо упала гладкая волна пепельно-каштановых волос. У нее были красивые волосы — блестящие, шелковистые, без седины, хотя она странно их стригла, почти под горшок. — А потом издатель заявляет, что книга плохо продается… и следующую он уже не купит…
Я сочувственно покачала головой.
— И агенты раньше были честные. Никто не предлагал книгу сразу в несколько издательств и не устраивал аукционы. — Начальница презрительно поморщилась при одной мысли об этом. — Книги не продавали по принципу «кто больше предложит». Мы же не на рыбном рынке! Приличные агентства так не работают. Мы продаем книгу одному издательству, причем предлагаем конкретному редактору. Подбираем каждому автору своего редактора. У нас есть принципы.
Я знала, что Макс устраивал аукционы своим авторам, и знала, что начальница в курсе, но просто кивнула в ответ, соглашаясь с ней. На самом деле я не понимала ее неприязни к аукционам. Ведь смысл аукциона — обеспечить автору самую выгодную сделку. Что в этом плохого?
Спрашивать не пришлось: начальница сама ответила на мой вопрос:
— Ничего хорошего в этих аукционах нет. Говорят, что авторам так лучше, но… — она отмахнулась, — в итоге все приводит к тому, что они получают громадные авансы на книги и не могут потом их отработать…
Начальница сняла очки и потерла внутренние уголки глаз тонкими пальцами. Прежде я никогда не видела ее без очков. Она выглядела лет на десять моложе, светлые глаза без гигантских линз казались вдвое больше. И теперь я заметила, что они зеленые, а не голубые. Раньше я думала, что они с моей мамой примерно одного возраста — около шестидесяти пяти, — но теперь засомневалась, а не моложе ли моя начальница, возможно, даже намного моложе, просто одевается она как дама пенсионного возраста: ортопедические ботинки, балахоны, массивные кольца. Может, все это — просто маскировка? Но в чем ее цель?
— Стоит дать денег писателю, и он их потратит. Писатели так устроены. Если дать им много денег, они потратят все до копейки. Поэтому аванс должен быть небольшим. Впрочем, конечно, достаточно большим, чтобы на него можно было прожить, но не настолько, чтобы писатель счел себя богатым. Иначе следующей книги ты от него не дождешься.
Для начальницы агентство было не просто местом работы, оно было ее жизнью, ее домом. Атмосфера в агентстве больше смахивала на тайное общество университета Лиги Плюща или — хотя я не сразу это поняла, — секту со строго установленными ритуалами и своими богами. Верховным богом был, конечно, Сэлинджер; Фицджеральд — своего рода полубогом; Дилан Томас, Фолкнер, Лэнгстон Хьюз и Агата Кристи — мелкими божками. Агенты были священниками и служили своим богам; это означало их взаимозаменяемость. То есть моя начальница, по ее мнению, вполне могла представлять клиентов Клэр вместо нее. При этом она считала, что клиенты видели мир ее глазами и были преданы прежде всего агентству и уже потом — Клэр.
Каково же было ее потрясение, когда она узнала, что клиенты ставят превыше всего себя и свою работу. Я не могла ей об этом сказать — как-никак мне было всего двадцать четыре года, — хотя, наверно, стоило.
Дон устал. Устал перебиваться случайными заработками, устал сидеть без денег или почти без денег. Он решил закончить роман к лету и разослать его в литературные агентства. Приходя домой с работы, я неизменно обнаруживала его за письменным столом; Дон грыз ногти или лихорадочно печатал и почти не удостаивал меня взгляда, только краткого «привет». «Не могу я так быстро переключиться лишь потому, что ты пришла домой, — раздраженно объяснил он. — Я весь в работе». Я это понимала и даже радовалась тому, что могу спокойно поработать сама или почитать. Хотя меня, конечно, обижало, что мой парень не хочет оторваться от романа и поцеловать меня, сесть на диван и выслушать, как прошел мой день.
Однажды в мае перед самым концом рабочего дня зазвонил телефон.
— Давай встретимся в «Эль», — предложил Дон. — Мне нужно выбраться из дому. Можем просто посидеть там и поработать.
— Отлично, — ответила я.
Через час я толкнула скрипучую дверь кафе. Дон сидел за маленьким круглым столиком, уткнувшись в лэптоп; волосы закрывали лицо, на коленях лежал дневник.
— Буба! — Он встал и заключил меня в объятия. — Ты раскраснелась под дождем.
Мы пили кофе и ели бейглы со сливочным сыром и печеным перцем — фирменное блюдо этого кафе. Дон, как всегда, пялился в экран и иногда печатал несколько слов; я пыталась сочинять стихотворение в блокноте. Иногда Дон тянулся через стол, брал меня за руку и сжимал ее. Руки у него были маленькие, почти как мои, пальцы такой же длины, разве что ладонь пошире и всегда теплая, как у ребенка. Я на миг вспомнила руки своего бойфренда из колледжа — длинные, изящные, прохладные; я любила смотреть, как он листает книгу или режет яблоко, любила чувствовать его пальцы на своей спине и шее. Я ощутила желание; дыхание замедлилось. «Хватит», — велела я себе и глотнула кофе, чтобы прийти в чувство. Я никогда не представляла, какой станет моя жизнь с Доном. Он ворвался в мою жизнь как стихия, заставив усомниться во всех мелочных стереотипах, во всем, что я считала истиной, даже не задумываясь о том, так это ил