Но не успела я шевельнуться, как услышала возглас начальницы:
— Джуди! — И она выбежала из кабинета. Должно быть, ее предупредила Пэм. Джуди встала, все еще хмурясь, и начальница увела ее подальше от узкого шкафа. — Я всегда так рада тебя видеть!
Джуди лишь коротко кивнула и последовала за начальницей в ее кабинет.
Через несколько минут они ушли на обед в мрачном молчании, даже не замедлив шаг, когда проходили мимо моего стола. По пути к выходу Джуди сердито посмотрела на забытый шкаф. Я собрала напечатанные письма и положила их на угол стола начальницы, надела пальто и взяла сумочку. На углу Сорок девятой решила шикануть, как иногда делала, и купить себе гедза — японских пельменей — в японском ресторане на первом этаже нашего здания. В этом ресторане всегда было полно японских бизнесменов в деловых костюмах, а я была единственной женщиной европейской внешности, и никто не обращал на меня внимания. Здесь я словно исчезала. Сев на высокий барный табурет, я заказала гедза — самое дешевое блюдо в меню и единственное, что я могла себе позволить, — и тут снова вспомнила про письмо бойфренда. Оно так и лежало в сумочке между страницами с рубрикой «Искусство и литература», которые я отделила от газеты, и предыдущим выпуском «Нью-Йоркера», который я планировала почитать за обедом. Я достала письмо и открыла его, не давая себе возможность передумать. В конверте лежали два листочка тонкой бумаги для авиапочты — мой бойфренд любил такую бумагу, — с обеих сторон исписанные его аккуратным почерком. Я прочла обращение — «Дорогая Джо» — и вопреки себе громко и судорожно всхлипнула: в моей нынешней жизни никто так меня не называл. Мой парень. Я так по нему соскучилась. Я скучала по всему, что было с ним связано. «Дорогая Джо». О боже, подумала я, что я наделала? Через минуту принесли мои гедза, выглядевшие очень аппетитно. Я убрала письмо в конверт и, хотя знала, что гедза горячие, выбрала один и откусила кусочек. Горячий бульон брызнул во все стороны, и глаза вновь наполнились слезами. Обожженное небо потом болело несколько дней, но сейчас я радовалась этому ощущению.
На следующее утро сразу после прихода начальницы в ее кабинете зазвонил телефон.
— Джуди, привет! — воскликнула она с наигранной радостью и захлопнула дверь.
Когда та снова открылась, начальница стояла на пороге, грустно моргая.
— Хью, — позвала она.
Тот выбежал из кабинета и выжидающе взглянул на начальницу.
— Все кончено, — сообщила она.
— Джуди? — спросил он, и начальница кивнула. — Уходит? — Это прозвучало скорее как утверждение, а не как вопрос.
— Да. — Начальница подняла светлые брови. — Уходит.
— Не стану спрашивать куда, — сказал Хью.
— Неважно, — ответила начальница.
Мне стало любопытно, что же она сказала Джуди Блум насчет ее нового романа. Но я не стала спрашивать и сидела, уткнувшись в контракт, а в голове проносились предательские мысли: будь я на месте Джуди, тоже бы ушла.
Всемирная паутина
Через неделю в конце рабочего дня в офис зашла Дженни. Я наконец убедила ее поужинать со мной в городе, хотя переживала из-за того, что это пиррова победа, — ведь она согласилась встретиться со мной из чувства вины, а не потому, что очень хотела. Я также не заметила в ней особого желания побывать в агентстве, хотя я несколько раз заходила к ней на работу, и это удручало меня сильнее всего: подругу больше не интересовали подробности моей жизни.
Но все же она пришла, заявилась в своем извечном дафклоте. Уже настал июнь, но погода считала, что все еще март: в пять часов вечера небо за окном кабинета Хью — уголок этого окошка как раз виднелся с моего рабочего места, — потемнело и зловеще набухло, пошел серый дождь, а жалюзи начали трепать сильные порывы ветра.
— Привет! — воскликнула я и обняла Дженни.
Пэм, секретарша, отвернулась, не желая видеть этого неподобающего на работе проявления эмоций.
— Я пришла. — Дженни улыбалась, хотя глаза кричали о том, как ей неловко.
— Пойдем, покажу тебе свое место, — сказала я и пригласила ее следовать за мной в коридор. — Мне нужно взять пальто. И ты увидишь мой стол.
— Хорошо, — сказала подруга тем тоном, которым разговаривала с матерью. — Тут так темно, — прошептала она. — Они экономят на электричестве?
Я поднесла палец к губам, как библиотекарша — ш-ш-ш! — и улыбнулась. Действительно, в нашем офисе яркий свет горел лишь в бухгалтерии, а остальные помещения освещались лампами с абажурами, и в комнатах было намного темнее, чем в любом другом современном офисе, таком, например, как у Дженни, с окнами во всю стену и яркими потолочными светильниками. Но именно это мне и нравилось: мягкий, успокаивающий свет ламп, тихие шаги моих коллег по мягкому ковру, кожаные кресла, книжные шкафы из темного дерева. Я словно работала в частной библиотеке или в чьей-то квартире. Впрочем, у Дженни нашлось другое сравнение.
— Как в похоронном бюро, — сказала она, когда мы вышли на Сорок девятую улицу и двинулись в сторону ее издательства. — Или в баре. Твоя начальница курит за столом. Где это видано! — Вообще-то, Дженни первой из моих друзей закурила, еще в первый год в старшей школе. Она встречалась с парнем из колледжа, и вроде как положение обязывало. Тогда меня это шокировало. — А тебе не тоскливо сидеть весь день в этом темном, мрачном офисе? Там все такие грустные. Очень похоже на похоронное бюро, честно. Эти старомодные лампы с абажурами… Ковры…
— Ну, может, чуть-чуть, — ответила я, хотя ничего такого не чувствовала. Мне нравились лампы и ковры, тишина и мягкий свет. — Хочешь, поедем в Вильямсбург поужинаем? Можем поесть тайской еды.
Я давно пыталась затащить Дженни в свой район на ужин или кофе, показать свою квартиру, чудесный квартал, где мы с Доном жили. Я надеялась, что если она проведет там вечер, то влюбится в эти места и решит туда переехать.
— Я не могу поехать в Бруклин, это слишком далеко. — Дженни покачала головой. — Мне же потом на паром возвращаться.
— Не так уж и далеко, — ответила я. Я не лгала: до Манхэттена от моего дома была всего одна остановка. А от места, где мы сейчас стояли, ехать было двадцать минут. — Или поедем в центр? Может, в «Серую собаку»? Или в «Пиццерию Джона»? — Дженни обожала пиццерию Джона.
Подруга неловко переминалась в своих туфельках с ремешком.
— А мы можем просто здесь где-нибудь сесть и быстро перекусить? У меня через час паром.
— Здесь?
Мы были в Вест-Сайде, на краю театрального квартала с баснословно дорогими ресторанами, рассчитанными на туристов и командированных. Здесь были сплошь стейк-хаусы с заламинированными меню, сетевые итальянские рестораны и ирландские пабы, где из-за гама невозможно было разговаривать. Никто из моих знакомых по доброй воле никогда бы не ступил за порог таких заведений.
— Тут есть один ресторанчик, куда нас иногда водит начальница — В голосе Дженни зазвучали умоляющие нотки. — С ужасным названием, но там очень вкусно.
— А как называется?
— «Паста-паста!» — с улыбкой ответила подруга. — С восклицательным знаком!
Мы расположились в отдельной кабинке, и, насаживая на вилку пенне, я почувствовала себя глупо: Дженни была права. Мы же не поесть пришли; какой смысл куда-то ехать? Мы поговорили о Техасе, об эпопее со свадьбой — родители Дженни посчитали, что ресторан в Центральном парке слишком дорогой, — о романе Дона, который тот так и не дописал.
— А как дела у Бретта? — наконец спросила я. — Он уже решил, где будет учиться?
Бретт ждал писем из юридических школ с решением о зачислении; письма начали приходить в марте. Он уже поступил в две нью-йоркские школы: Бруклинскую юридическую и Кардозо[28]. В других местах его включили в списки ожидания.
Дженни кивнула:
— Его перевели из списка ожидания в основной список в Кейсовском университете[29], он будет учиться там.
— В Кейсовском? — Я похолодела. — Но почему? Его же взяли в Кардозо[30].
— Бретт считает, ему больше подходит Кейсовский. Это очень хороший университет. И Бретт родом со Среднего Запада. Он скучает по дому. А еще ему кажется, что в Кливленде учиться будет не так… нервно, что ли. В Нью-Йорке студенты юридических школ готовы глотки друг другу перегрызть.
Я улыбнулась:
— Значит, ты будешь ждать его возвращения?
Дженни рассмеялась:
— Нет, конечно, мы поедем вместе! — Она закатила глаза. — Мы же обручены.
— Точно, — согласилась я. — Я и забыла.
Мои макароны остыли. «Паста-паста!» С восклицательным знаком! Кому-то из моих друзей, кроме Дженни, это показалось бы смешным?
— На самом деле, я даже рада, — продолжала Дженни. — Я всю жизнь прожила в Нью-Йорке, нигде больше не бывала. Кливленд — классный город. Там хороший художественный музей. И все дешево. За те деньги, которые мы сейчас платим за квартиру, можно снять целый огромный дом.
Я училась в Оберлине. И хорошо знала, что такое Кливленд, но не стала возражать и просто кивала, допивая мутные остатки домашнего красного. Дженни не заказала вино, отчего я почувствовала себя выпивохой. Все мои друзья заказывали вино за ужином, причем не один бокальчик, а сразу графин. Какой смысл ужинать — даже если речь об ужине в дурацком корпоративном ресторане в Мидтауне, — если даже вина не выпить? Несколько минут мы сидели в тишине, затем на лице Дженни появилась глупая улыбка — ее прежняя улыбка, которую я так хорошо помнила, но редко видела в последнее время.
— Давай возьмем тирамису на двоих, — предложила она. — Тут ужасный тирамису. Такой ужасный, что даже вкусный.
— Давай, — согласилась я, и подруга подозвала официанта.
— А чем кончилась та история с Джуди Блум? — вдруг спросила она.
Примерно неделю назад я рассказала Дженни, что в офис приходила Джуди. Прежняя Дженни пришла бы в восторг и потребовала выложить ей все подробности. Новая Дженни вспомнила об этом, когда ужин уже закончился. Кажется, ее это совсем не интересовало. Я объяснила, что произошло.