Я вернулась в офис, села за стол, съела заветную оливку, повернулась к машинке и напечатала ответ. Я написала, что Холден или Сэлинджер не стали бы переживать из-за оценок и волноваться, что мама рассердится. Если девочке действительно хочется походить на Холдена или Сэлинджера, она должна смириться с плохой оценкой, которую, по ее собственным словам, заслужила. Недостойно пытаться заработать оценку незаслуженно, так сделала бы пустышка. «Если хочешь получить пятерку или хотя бы проходной балл, заслужить их можно лишь одним способом — прилежно учиться и выполнять задания твоей учительницы. Да, возможно, тебе придется самой написать сочинение или ответить на вопросы теста. Или умолять учительницу дать тебе второй шанс. Возможно, придется извиниться и проявить смирение. Но иначе не получится. Пятерка, заслуженная обманом, ничего не значит».
Я подписалась своим именем. Сердце радостно билось. Я поступила правильно. Я смогла ответить так, как ответил бы Сэлинджер! Но я также знала, что перешла черту. Едва заметную грань между любопытством, сочувственным интересом и простым сопереживанием и чрезмерной вовлеченностью. «Почему эти письма были так важны для меня?» — спрашивала я себя, направляясь к франкировальной машине. Почему я не могла взять и отправить всем читателям стандартный ответ? Все было очень просто: я любила получать эти письма. Мне было интересно их читать. Когда я их читала, сидя за столом в одиночестве, скажем, в пятницу утром, я чувствовала странное волнение, смесь гнева и нежности, презрения и эмпатии, восхищения и отвращения. Эти люди писали мне — точнее, Сэлинджеру через меня, — о своих разочарованиях в семейной жизни, умерших детях, скуке и отчаянии; рассказывали о своих любимых песнях и стихах, поездках в Большой каньон и на Гавайи, любимых куклах. Они рассказывали мне — на самом деле, конечно же, Сэлинджеру, — то, что не рассказывали больше никому. Разве могла я ответить на них безликой официальной бумажкой? Разве могла просто бросить их? Разве могла допустить, чтобы люди решили, будто никому до них нет дела и никто их не слышит?
В субботу я должна была ехать домой на бабушкин день рождения. В воскресенье на завтрак собиралась вся моя семья, и нас ждали бейглы и бублики, копченый лосось и сабле[33]. Моей бабушке исполнялось около девяноста шести лет. Около, потому что никто точно не знал, сколько ей лет, даже она сама. Она родилась в Старом Свете, и не было у нее ни свидетельства о рождении, ни каких-либо других документов. Она знала лишь, что прибыла в Соединенные Штаты в 1906 году. Или около того.
— У меня для тебя подарок, — сказал Дон.
Я, продолжая складывать одежду в сумку, вопросительно взглянула на него. Дон не любил в подарки и утверждал, что коммунисты их не дарят, но я думаю, он не дарил их, потому что у него не было денег, а еще из-за жадности. В прошлом году на Рождество он отказался покупать подарки родителям и своим многочисленным братьям и сестрам. Два месяца назад, на мой день рождения — мне исполнилось двадцать четыре года, — он также отказался праздновать со мной. «Сходи куда-нибудь с друзьями», — предложил он. Я, конечно, пошла и не особенно скучала без Дона, но сам факт, что я праздновала день рождения без своего бойфренда, омрачил мне вечер. Вернувшись домой, я высказала это Дону; тот, в свою очередь, объяснил, что дни рождения — это глупости, мало того, глупости буржуазные. «Дни рождения изобрели производители открыток, — заявил он. — Еще один способ заставить толпы людей тратить деньги и думать, что материализм заключает в себе ответы на все вопросы».
По этой же причине Дон отказался ехать со мной в родительский дом на день рождения бабушки, мол, он против празднования дней рождений. Но я опять заподозрила, что его якобы идейность на самом деле не что иное, как маскировка бедности или прижимистости, он просто не хочет тратить деньги на автобус, не говоря уж о подарке для бабули. Вообще-то, я была рада поехать домой в одиночестве, хотя прошлый визит меня огорошил, и я уже опасалась, что на этот раз подбросят мне родители. Счет за детский сад? Кредит на няню, которая заботилась обо мне в младенчестве?
И все же я радовалась перспективе вернуться в красивый, комфортный, просторный родительский дом, хотя, возможно, этого делать не стоило. Я уже предвкушала, как из вентиляционных решеток в моей комнате подует теплый воздух — в доме было центральное отопление, — как я лягу на свою мягкую детскую кровать с розовым постельным бельем с узором в виде веточек, как буду любоваться нашей зеленой лужайкой и гигантскими раскидистыми деревьями, благодаря которым у нас перед домом всегда была тень, как выйду за бейглами с папой в воскресенье утром. Я радовалась, что меня окружат заботой — пусть ненадолго, но окружат.
— Подарок? — насторожилась я.
— Его можно взять в дорогу, — с улыбкой проговорил Дон. — Дай мне сумку.
Я открыла сумку, и Дон положил в нее большой и явно не новый конверт из коричневой бумаги.
— Не открывай, пока не доедешь до дома, — предупредил он.
Я открыла конверт в автобусе. Внутри оказался роман Дона «Попутчик». Я помнила это название еще с первого свидания.
— Это отсылка к главным темам книги, — пояснил Дон тогда, покрутив вино в бокале. — Тебе же знаком этот термин? Попутчик.
— Нет, я его не знала.
— Твоя бабушка была социалисткой, — воскликнул парень, — и ты не знаешь, что значит «попутчик»?
— Моя бабушка не говорит о политике с 1950 года, — ответила я. — По очевидным причинам.
— И все же… — Дон покачал головой, не в силах поверить в мое невежество. — Попутчик симпатизирует партии, но не является ее членом.
— Так твой роман о коммунизме? — удивилась я. — О коммунистической партии? В наши дни? — Тема показалась мне странной, но интересной.
— Нет, нет. Это был бы очень скучный роман. — Дон улыбнулся широкой, счастливой улыбкой, глядя на которую казалось, что нет в мире ничего невозможного. — Но в нем присутствует тема классового расслоения. Роман о том, как можно быть частью чего-то, но одновременно находиться в стороне. Мой герой — он, конечно, антигерой, но это уже другой вопрос, — участвует в жизни общества, но вместе с тем не является его частью. А его подруга — бывшая подруга — из очень богатой семьи. Она пытается ввести его в свой мир, но ничего не получается. — Дон усмехнулся. — Потому что он парень из рабочего класса.
Прототипом этой вымышленной подруги послужила подруга Дона из колледжа, выросшая то ли в Беверли-Хиллз, то ли в каком-то другом подобном месте. Дон описывал условия ее жизни как «королевскую роскошь», но мне она показалась обычной жительницей Лос-Анджелеса из верхнесреднего класса. После колледжа девушка порвала с Доном, и он так ее и не простил.
Когда автобус подкатил к моему родному городу, я прочла половину романа. Героем, как и в рассказе Дона, оказался темноволосый юноша из рабочего класса; он окончил престижный гуманитарный колледж в окрестностях Нью-Йорка, но по неясным причинам после окончания учебы почему-то стал работать охранником в офисном здании. Там он проводил большую часть дня, наблюдая за сексапильными секретаршами, ходившими туда-сюда. На первых сорока страницах описывалось, как парень подсматривает за одной из этих секретарш, которая мастурбирует, сидя на столе. Тем же вечером, переключая каналы, он ненадолго задерживается на канале с порно и понимает, что актриса в порнофильме — его бывшая любовь из колледжа, богатая, благополучная жительница Лос-Анджелеса, с которой они расстались, так как не смогли преодолеть классовые разногласия. В эпоху, когда Гугла еще не существовало, парень решает выяснить, что с его бывшей девушкой произошло.
Так выглядели основные сюжетные наметки, которые мне удалось выделить. Как и прочитанный мной рассказ Дона, его роман отличался столь плотной, столь нарочито безвоздушной прозой, что местами было невозможно понять, что происходит. И под «плотностью» я подразумеваю не плотность, как у Дэвида Фостера Уоллеса, чьи рассказы я как раз тогда читала. За несколько недель до этого мы с Максом ходили на чтения Уоллеса в «Кей-Джи-Би»; народу собралось столько, что мне пришлось стоять в коридоре, и Уоллес, потный, в бандане, когда протискивался мимо меня, направляясь к сцене, случайно задел меня рукой. Сила и мощь его языка завораживали. На следующий день, когда Макс ушел на обед, я стащила у него гранки «Бесконечной шутки» и начала читать за столом; мой пульс участился, и я напрочь забыла о купленном на обед салате. Я вернула книгу вечером еще до возвращения Макса, а по пути домой купила в «Стрэнде» сборник «Девушка со странными волосами» за несколько долларов и спрятала от Дона, который презирал любые покупки и считал, что книжки нужно брать в библиотеке, а еще презирал писателей, которые удостаивались слишком пристального внимания. «Хороший писатель не может написать бестселлер», — говорил он про Уоллеса. Но я теперь знала — Уоллес может все, и он очень хорош. Он не просто отличный писатель, — такие люди, как он, совершают революции в литературе и читательском сознании. Проза Уоллеса была полна жизни, она погружала читателей все глубже в психологический мир персонажей, с каждой страницей делая его более многогранным, снимала многочисленные поверхностные слои, позволяя докопаться до сути. На страницах книг Уоллеса слова оживали. У Дона они казались безжизненными. Не раскрывали смысл повествования, а становились для него помехой.
Чувствовалось, что роман написан неглупым человеком, в нем прослеживалась основная сюжетная линия. Но Дон так и не смог сюжет раскрыть, он упрямо держал его за горло и никак не мог отпустить и дать ему зажить своей жизнью.
Пассажиры начали выходить из автобуса, а я вносила правки: сократить начало, ускорить развитие сюжета, упростить добрую половину предложений, сократить описания и добавить в повествование побольше деталей, чтобы читатель понимал, что происходит, увлекся сюжетом, уловил особенности языка. Дону следовало добавить побольше сцен в настоящем, сократить ретроспективу.