Но потом не выдержал: слишком тяжелая эмоциональная нагрузка. Даже я успела ощутить эту нагрузку.
Дон вернулся в понедельник, полный сил, счастливый и отдохнувший, и был рад меня видеть.
— Как дела? — спросил он и сел рядом со мной на кровать. Я только что дочитала «Над пропастью во ржи», и голова шла кругом. — Чем занималась моя Буба?
Когда я наконец заговорила, мой голос был хриплым, будто я только что проснулась. Все выходные я не разговаривала, читала молча и подала голос лишь однажды, чтобы заказать яичницу и кофе. Небо снаружи посерело, казалось, мир стал черно-белым.
— Ничем, — ответила я.
— Даже в кино не ходила? Ты же любишь кино, я знаю. — Дон улыбнулся, пытаясь меня разговорить, мол, я тебя знаю.
Но меня накрыла странная апатия. Я смотрела на небо, хмурое в преддверии дождя. В отсутствие Дона я ни разу о нем не вспомнила. Мне даже было неинтересно, чем он занимался на свадьбе, на пляже, радовался ли возможности потаращиться на присутствующих женщин, не опасаясь моего осуждения, проснулся ли сегодня утром рядом с какой-нибудь блондинкой… Я вообще о нем не думала.
Во вторник начальница вернулась, намереваясь, видимо, войти в прежний режим. Она продала квартиру и искала новую. Пока фаворитом числились апартаменты с гостиной ниже уровня пола[37] и роскошным видом на Ист-Ривер[38]. Она принесла с собой планы квартир, носила их по офису и разворачивала на наших столах, чтобы мы оценили, какой вариант лучше. Все согласились, что низкая гостиная выглядела прелестно, словно декорация к фильму с Кэрол Ломбард.
За несколько дней до выхода на работу начальница также побывала в спа-отеле и всем без исключения давала щупать свои локти, прошедшие процедуру тщательного отшелушивания.
— Видите, какие локти? — говорила она любому, кто спрашивал, как она отдохнула. — Потрогайте!
Я потрогала и вспомнила Симора Гласса — тот писал в дневнике, что люди оставляли на его ладонях отпечатки, их прикосновения обжигали его: «Некоторые оставляют шрамы». Симор Гласс, слишком чувствительный и слишком эмоциональный для этого мира. Симор Гласс, выстреливший себе в голову из револьвера, когда его жена лежала рядом на кровати.
Однажды утром в сентябре к моему столу подошел Джеймс, держащий в руках чашку кофе, с которой он, кажется, никогда не расставался.
— Я еще раз прочел роман Дона. — Он пристально посмотрел на меня, пытаясь не улыбаться. — И хочу взять его в работу. Я согласен быть агентом Дона.
— Серьезно? — Я привстала, так что мы с ним стали почти одного роста. Только заговорив, поняла, что слушала его, не дыша. — Это очень здорово.
— Сегодня позвоню ему и все скажу. И можно будет начать рассылать рукопись в издательства. — Джеймс вскинул брови и наконец улыбнулся.
— И правки вносить не нужно? — осторожно спросила я, пытаясь унять нарастающую панику.
Разве можно публиковать роман в таком виде? Он не будет продаваться. Я точно знала это.
— Да, я об этом думал, — Джеймс глотнул кофе, — и решил, что это как раз тот случай, когда редактору или сразу нравится авторский стиль, или… — он поморщился, — не нравится вообще. Правки, конечно, можно внести, но я бы лучше разослал роман в первозданном виде, нашел редактора, которому он понравится, и пусть уже редактор занимается правками. Редактура редактуре рознь, знаешь ли… Не хочу, чтобы Дон испортил роман редактурой. Мне нужен человек, которому действительно очень понравится роман.
Я кивнула.
— А почему ты спрашиваешь? — с улыбкой добавил Джеймс, и глаза его хитро блеснули. — По-твоему, роману нужны правки?
— Нет! — воскликнула я.
— Да перестань, — рассмеялся Джеймс.
В кабинете начальницы скрипнул стул.
— Что там у вас происходит? — крикнула она.
— Парень Джоанны написал роман, и я беру его в работу, — крикнул Джеймс в ответ.
С тех пор как в офисе установили компьютер, он расположился к моей начальнице и теперь часто болтал с ней о том о сем, а может, она к нему подобрела, ведь он был уже не самым младшим агентом и по совместительству ассистентом, а Компьютерным Экспертом, благодаря которому агентство вступило в цифровую эру.
— Правда? — спросила начальница и коротко рассмеялась: этот смех нельзя было спутать ни с чем.
— Правда. Он написал интересную книгу. — Джеймс закатил глаза, предвкушая саркастический ответ, но его не последовало. — Джоанна думает, что роману нужны правки.
— Скорее всего, она права, — рассмеялась начальница.
Через пару секунд из ее кабинета, как из лампы Аладдина, поплыли клубочки дыма.
Эпопея с «Шестнадцатым днем Хэпворта» переместилась со страниц книги на обложку и корешок; вместо ширины пробелов, полей и колонтитулов мы теперь обсуждали другое. У Роджера возникла проблема: несмотря на широкие поля, книга оказалась недостаточно толстой, и напечатать название и имя Сэлинджера на корешке горизонтально не представлялось возможным.
— Буквы сливаются, — встревоженно сообщил он. — Межбуквенные интервалы слишком малы. Выглядит ужасно.
Само собой, Сэлинджер был недоволен, но понимал, что Роджер не может ничего поделать. Он решил взять ситуацию в свои руки и придумал свой дизайн корешка. Я потеряла целый день в октябре, отправляя и принимая факсы: Джерри посылал моей начальнице варианты дизайна, начальница просматривала их и отсылала Роджеру, тот вносил изменения и отправлял обратно. Так продолжалось весь день. Начальница сама отсылала факсы и бегала туда-сюда к аппарату, который находился на выходе из бухгалтерии, в закутке рядом с компьютером, кофемашиной, копировальным аппаратом и микроволновкой — свидетельствами того, что на дворе был не 1956 год, а 1996-й.
В конце рабочего дня все стороны пришли к своего рода компромиссу: Роджер согласился использовать последний вариант Сэлинджера, довольно необычный — его имя было написано на корешке по диагонали. К согласию пришли не сразу. В конце концов моя начальница сказала:
— Роджер, смирись.
По крайней мере, так она передала содержание их разговора нам с Хью.
— Вы на самом деле так сказали? — рассмеялся Хью.
— Ага, — кивнула начальница. — Иначе эти споры никогда бы не закончились. Это просто смешно. Если он планирует отправить книгу в магазины к Новому году… — В плане по-прежнему стояла дата публикации «1 января», хотя нам с Хью с трудом верилось, что повесть будет опубликована к этому времени: мы еще даже не доработали контракт. — Всем плевать, что там на корешке. Книгу купят, потому что это Сэлинджер.
— Верно, — кивнул Хью, — но это издательство Роджера. Я понимаю, почему он хочет, чтобы книга выглядела прилично.
— Она будет выглядеть прилично, — ответила начальница и протянула ему набросок Сэлинджера.
Хью, прищурившись, рассмотрел его:
— Ого! А так можно? Напечатать по диагонали?
— Роджер заказал сигнальные экземпляры, скоро увидим, — ответила начальница с улыбкой, как я потом поняла, полной коварства.
Иногда в обед я проходила мимо Рокфеллер-центра и задумчиво смотрела на бывший офис Дженни; мне становилось грустно. Она больше не сидела там, не рассылала письма коллегам с приглашением сходить на обед; она была в Кливленде. Хотя мы редко виделись, даже когда она работала рядом, — между нашими жизнями и мирами пролегла пропасть, — меня успокаивала мысль, что подруга где-то здесь, всего в паре кварталов к западу. Наверно, я не теряла надежду, что все изменится и станет как прежде.
Дженни с Бреттом сняли не дом, а квартиру рядом с университетом — оказалось, недвижимость в Кливленде не такая уж и дешевая. Она нашла работу в Музее естественных наук педагогом на полставки и стала одной из тех жизнерадостных и милых экскурсоводш, которые водили ребятишек в Центр научных открытий — кажется, так это называлось в Кливленде. Там дети наблюдали за муравьиными фермами, трогали кости динозавров и Бог знает что еще — короче, делали все то же самое, что мы в детстве в Музее естественной истории. По телефону я сказала Дженни, что эта работа ей идеально подходит, и порадовалась, что наконец-то могу ей не врать.
Но, повесив трубку, я подумала о Холдене. Подобно мальчику из Уинстона-Салема, я стала часто о нем вспоминать. Холден тоже любил Музей естественной истории — индейцев и оленей, пьющих из искусственного пруда, птиц, летящих на юг косяком… «Но больше всего в музее мне нравится то, что здесь никогда ничего не меняется. Все остаются на своих местах, — утверждал Холден. Индейцы, олень, перелетные птицы — они не трогались с места. — Меняешься только ты сам».
Однажды начальница дала мне почитать рассказ ее клиента, о котором я никогда не слышала. Пожилой писатель, в далеком прошлом он опубликовал несколько прогремевших романов, но их тираж давно разошелся, и его имя перестало быть на слуху. Естественно, я о нем не слышала. Потом я стала искать его романы на полках в агентстве, но не нашла.
— Разошлешь рукопись? — сказала начальница.
— От своего имени? — неуверенно спросила я, не сомневаясь, что она ответит отказом. Честно говоря, я не знала, хочу ли на это соглашаться.
— Да, разумеется, — ответила начальница.
Рассказ оказался хорошим. Хорошим, но не выдающимся, «тихим», как говорили в агентстве, а про любые произведения с откровенными сексуальными сценами — таких было много у клиентов Макса — в агентстве принято было говорить «рисковое». Выраженного сюжета в рассказе не было. Впрочем, его не было и во многих других произведениях, в том числе у Сэлинджера. Рассказ, о котором идет речь, читался так, будто мы заглянули к герою в гости.
Я знала, что в наши дни ни один крупный литературный журнал, скорее всего, такое не опубликует. Но иногда в литературном мире случались непредсказуемые вещи. Иногда «Нью-Йоркер» печатал рассказы, переведенные с урду или написанные без буквы «е». А бывало, печатали они и «тихие» рассказы. Я знала, что сейчас в «Нью-Йоркере» новый редактор отдела художественной литературы; он наверняка искал интересные тексты. Я составила сопроводительное письмо, прикрепила его к рукописи и отправила. Отправила в мир!