Вечером Джеймс отослал роман Дона в первое издательство. Само собой, он неукоснительно соблюдал принципы нашего агентства и никогда не стал бы устраивать аукцион, вместо этого он планировал показать рукопись сначала одному редактору, затем, если не подойдет, другому и так далее.
— Будь это большой, важный роман, — признался он мне, — я бы провел аукцион. — Возможно, Джеймс не ошибся и достаточно было одного человека, чтобы разглядеть особенности писательской манеры Дона, увидеть, как можно ее раскрыть и упорядочить. Да, возможно, одного человека было достаточно.
С другой стороны, сам факт проведения аукциона навел бы редакторов на мысль, что книга важная. Она стала бы важной благодаря аукциону.
«Но нет, — подумала я, глядя, как Джеймс уносит рукопись, как развеваются полы его непромокаемого плаща, — нет, это уже задача Дона».
Я привыкла к тому, что в нашем крыле без начальницы стало очень тихо, привыкла сама распоряжаться своим временем, и в первые несколько дней после ее возвращения мне пришлось делать над собой усилие, чтобы не злиться на нее за то, что она вторглась в мой мир, нарушила покой и перевернула налаженный рабочий распорядок. Потом стало хуже — начался бесконечный крик. Все ходили вокруг начальницы на цыпочках, и не без причины, поэтому представьте мое потрясение, когда однажды после обеда я услышала, как Макс орет на начальницу у нее в кабинете. Дверь была закрыта, и я не знала, почему они кричат, но расслышала слова «чушь собачья» и «неприемлемо» и замерла на стуле, не в силах продолжать печатать.
Меня спас телефон; звонившая говорила с приятным британским акцентом.
— Это Джоанна? — спросила она.
— Да, — ответила я.
Звонившая объяснила, что работает ассистенткой в «Нью-Йоркере», в отделе художественной литературы, у нового редактора, и звонит насчет рассказа, который я им отправила. Мое сердце забилось сильнее. Я-то ждала письма. Об отказе обычно сообщали письменно. Значит, они решили взять рассказ? Как это возможно?
— Придется отказаться от рассказа, к сожалению. — Звонившая зевнула. — Простите, я никак не приду в себя из-за разницы во времени. Я здесь уже давно, но не могу адаптироваться. По-прежнему просыпаюсь очень рано и засыпаю в шесть вечера.
Крики в кабинете начальницы стихли. Макс распахнул дверь.
— Ну и ладно, — выпалил он, раздраженно тряхнул головой и ушел, нарочно не глядя в мою сторону.
Начальница вздохнула и медленно пошла за ним, видимо направляясь к Кэролин.
— Но я решила позвонить, потому что рассказ нам очень понравился. Если у автора есть еще, пусть присылает. Не теряйтесь. Присылайте еще что-нибудь. — Звонившая снова зевнула, уже не так сильно. — В следующий раз точно повезет.
Даже не думала, что меня так обрадует ее ответ. Я метила высоко и почти попала в цель.
Дон тоже почти попал. Можно и так сказать. Несколько дней спустя Джеймс подошел к моему столу и протянул мне письмо.
— Первый отказ, — объяснил он с широкой улыбкой. — И какой!
Я достаточно давно работала в агентстве и понимала: отказ отказу рознь. Были такие отказы: «это не для меня», «герои не приглянулись», «сюжет неправдоподобный», «боюсь, книга слишком похожа на роман, который мы публикуем следующей осенью» или «слишком похоже на манеру автора, с которым мы уже сотрудничаем». А были такие: «мне очень понравилась манера письма, но есть неувязки в сюжете»; «отказываю скрепя сердце» и «очень хочется посмотреть, что автор сделает дальше». Джеймс держал в руках отказ второго типа.
«Я ошибалась», — подумала я, когда он пошел делать копию письма для Дона.
Я шла домой — дул ледяной ветер, — и думала о том, что редактор все-таки отказался взять роман. Хороший отказ — все равно отказ. Возможно, я была права. Но, пожалуй, я бы предпочла ошибиться. Хотя не знаю.
Я все думала об ассистентке редактора из «Нью-Йоркера». Она просила прислать «еще что-нибудь», и мне почему-то казалось, что лучше с этим не медлить. Мне вспомнилась писательница, чью чудесную повесть о девочке и ее отце-алкоголике я выудила из общей кучи. Я давно ждала подходящего момента, чтобы рассказать о ней начальнице, она виделась мне перспективной потенциальной клиенткой.
Наконец я не выдержала и тихо постучала в дверь ее кабинета.
— Обычно я отвечаю стандартным письмом на рукописи из общей кучи, — смущенно начала я. — Но этим летом была одна рукопись… которая показалась мне интересной. Я попросила автора прислать роман целиком. Вообще-то, не роман, а повесть. — Тут до меня дошло, что я, вероятно, нарушила правила. Надо было сначала принести письмо с запросом начальнице и попросить разрешения связаться с автором. Кровь прихлынула к лицу. — Не знаю, понравится ли вам это произведение… оно «тихое». Маленькое. Но мне кажется, повесть хорошая, у нее есть коммерческий потенциал.
Начальница улыбнулась:
— Ты же знаешь, что надо было сначала поговорить со мной и уже потом просить прислать рукопись. Решив связаться с автором, ты выступаешь от имени агентства. — «Знаю», — хотела сказать я, но не успела и пикнуть: начальница вытянула руку: — Дай почитать.
В пятницу принесли пачку писем Сэлинджеру из «Литтл Браун» и несколько писем для меня; поклонники Сэлинджера, которым я писала от себя, отвечали мне лично. Я распечатала первый конверт — письмо было аккуратно напечатано на древней печатной машинке, — и восторженно улыбнулась, почему — не знаю. «Дорогая мисс Рэйкофф, — начиналось письмо, — если это ваше настоящее имя…» Улыбка быстро исчезла с моего лица. «Такая странная фамилия не может быть настоящей. Не знаю, кто вы на самом деле, но полагаю, вы используете псевдоним для защиты…» Я так громко рассмеялась, что Хью заерзал на стуле, бросив все дела. «Короче, кем бы вы ни были, пишу сказать, что у вас нет никакого права держать мое письмо у себя и не пересылать его мистеру Сэлинджеру. То же касается и других писем. Я писала не вам. Я писала ему. Если вам кажется, что вы вправе не показывать ему мое письмо, вы ошибаетесь. Прошу, немедленно переправьте его мистеру Сэлинджеру». Имени отправительницы я не помнила — наверное, она была из тех, кому я отправила стандартный ответ, хотя могло быть и всякое. На тот момент я ответила на сотни писем, возможно, их было даже больше тысячи.
Я распечатала следующий конверт, надписанный круглым девчачьим почерком. Писала девочка, которая просила Сэлинджера ответить ей, чтобы ей поставили пятерку. Чего я ждала? Благодарности за жестокую правду? Вместо благодарности там было ругательств на две страницы — девочка явно писала в припадке ярости. «Кто вы такая, чтобы меня судить? — вопрошала она. — Вы ничего обо мне не знаете. Старая карга, которая наверняка даже не помнит, каково это — быть молодой! Вы такая же, как мои училки! Я не просила у вас совета. Я писала НЕ ВАМ! Я писала мистеру Сэлинджеру! Вы небось просто завидуете мне, потому что ваша молодость прошла, и теперь можно поучать таких несмышленых детишек, как я. А может, завидуете Сэлинджеру, ведь он — знаменитый писатель, а вы — обычный человек». Не в бровь, а в глаз: я действительно была обычным человеком.
И этот обычный человек, кажется, начал понимать, зачем Хью дал мне бланк со стандартным ответом. Он хотел спасти меня от самой себя.
— Я веду переговоры с крупными типографиями, — сообщил Роджер в октябре.
Мне показалось, он важничал; раньше я такого за ним не замечала. Видимо, масштаб проекта оказывал свое действие. До недавних пор Роджер издавал книги низкими тиражами, и это были книги, о которых никто ничего не знал; они продавались сотнями, а не тысячами экземпляров. Теперь он издавал Сэлинджера. Самого Сэлинджера, чьи книги расходились миллионными тиражами. Похоже, Роджер только сейчас это осознал. Еще в июне он планировал напечатать пробный тираж, десять тысяч экземпляров, ни одна книга в его каталоге не публиковалась таким тиражом, но для Сэлинджера и это было мало. С подачи Хью начальница пыталась втолковать Роджеру, что одни только коллекционеры могут выкупить десятитысячный тираж еще до того, как книга попадет в магазины.
— Есть еще одна проблема с большим тиражом, — сказал Роджер. — Хранение. Обычно-то я складываю книги тестю в подвал…
— Погодите, серьезно? — рассмеялась я.
Это было уже за гранью разумного: Джером Дэвид Сэлинджер публикуется в издательстве, хранящем тиражи в чьем-то подвале!
— Да, ну, то есть в своем подвале я тоже храню, но там мало места… — Роджер замолчал. — Если речь о тридцати, сорока, пятидесяти тысячах экземпляров, то мне придется арендовать склад. Это следующий пункт моего списка.
В голосе Роджера слышались беспокойство и усталость, словно эти расчеты не давали ему спать по ночам. Естественно, большой тираж потребует от Роджера больших затрат, а он работал в государственном университете. По карману ли ему Сэлинджер?
Но с крупными типографиями — теми, что могли справиться с тиражами сэлинджеровского масштаба, — возникала еще одна проблема.
— Их переплеты выглядят дешево, — с отвращением объяснил Роджер. — Клеевые, а не сшивные. Они просто проклеивают книгу. Я знаю, Джерри это не понравится. Я помню его возмущение из-за «Дорогой Эсме» несколько лет назад…
Джерри ужаснулся, увидев качество британского издания «Девяти рассказов» — британцы озаглавили его «„Дорогой Эсме — с любовью и всякой мерзостью“ — и другие рассказы»; так ужаснулся, что устроил скандал и порвал все отношения со своим старым издателем и близким другом. У Роджера имелось наготове множество таких историй. С каждым звонком он все ближе подходил к территории, которую в моем представлении оккупировали поклонники Сэлинджера.
— Еще не хватало, чтобы это повторилось. Я не могу так рисковать, — добавил он. — Мне нужно принять решение.
— А почему, — вдруг спросила я Роджера, — по-вашему, Джерри вообще ответил на то ваше первое письмо?
— Я напечатал его на машинке… — начал он.
— Я помню, — деликатно напомнила я.
—