ый год. Пошли на очередную вечеринку, где мне нечего было делать. Наутро я проснулась, и первое, о чем я подумала: «Сегодня у Сэлинджера день рождения». Ему исполнялось семьдесят восемь лет. На тот же день была назначена публикация «Шестнадцатого дня Хэпворта» — книги, которая так никогда и не была опубликована, от которой остались лишь сигнальные экземпляры, до сих пор хранящиеся, полагаю, в подвале у Роджера. Такой человек, как Роджер, не стал бы выбрасывать столь ценные реликвии. Статья о книге, которой не суждено было увидеть свет, вышла примерно в то же время, когда я сообщила о своем уходе, на этот раз в газете, о которой мы слышали, — в «Вашингтон Пост». Сэлинджер так и не сообщил начальнице, что сделка отменяется, не сообщил прямым текстом; мы догадались об этом по его молчанию. Тот же прием я использовала со своим бойфрендом из колледжа. Он оправился после нашего расставания, а вот я — не совсем. Оправятся ли Джерри с Роджером?
Дону я сказала правду:
— Я уже не тот человек, с которым ты познакомился год назад.
— Дело не в тебе, дело во мне, — рассмеялся он в ответ. Не каркающим смехом, нет. Обычным.
— Наверно, — ответила я.
Я и лукавила, и нет. Пожалуй, Дон был прав: не существовало одной правды. Только школьницы верят, что правда одна.
Уходя, я собрала целую сумку одежды для комиссионки: клетчатые юбки, мокасины. Школьные годы остались позади.
Тринадцать лет спустя я вышла на цыпочках из детской и устало легла на кровать с книгой. Из окна моей спальни доносился глухой шум колес с Вильямсбургского моста: машины ехали в Бруклин, в район, где я раньше жила. Меньше чем через год после моего увольнения из агентства умерла моя бабушка и оставила мне квартиру в Нижнем Ист-Сайде. Как и она, я теперь растила в этой квартире двух детей, детей, которые играли в тех же парках, где когда-то мой отец и его брат, а до них — моя бабушка с сестрами. Как мой отец когда-то, они ходили в гости к друзьям по Вильямсбургскому мосту. Их друзьями стали дети моих друзей. Как Холден и я сама, мои дети играли и росли под сенью величественных зданий Нью-Йорка. По субботам они тоже проходили мимо исполинского кита — Музея естественной истории; они тоже разглядывали оружие в музее «Метрополитен» и катались на карусели в Центральном парке. Они тоже кормили уток в пруду.
В коридоре послышались шаги моего мужа.
— Ты не спишь, — сказал он.
Я часто засыпала с детьми, зато вставала за несколько часов до их пробуждения, чтобы поработать в своем крошечном кабинете размером со шкаф. Этому научил меня Сэлинджер в тот год, что я работала в агентстве.
— Ага, — зевнув, ответила я. — Даже не знаю, как это произошло.
Муж бросил нераспечатанные письма на пол у двери, подошел и сел на кровать:
— Плохие новости.
Я села, сон улетучился вмиг. В трех тысячах миль отсюда, в предгорьях Сан-Хосе, мой отец лежал при смерти. Мои родители вышли на пенсию и переехали в Калифорнию — это тоже случилось вскоре после моего ухода из агентства; через несколько месяцев папе диагностировали неврологическое заболевание наподобие болезни Паркинсона. Оказалось, симптомы появились за несколько лет до этого. «Некоторые пациенты искусно скрывают болезнь, — сказал нам врач. — Ведь ваш отец был актером.»
— Папа? — спросила я. Я не слышала, как звонил телефон, но мало ли?
— Нет-нет, — успокоил меня муж. — Сэлинджер. Он умер сегодня.
— О! — Я медленно выдохнула. — О!
— Знаю, что он для тебя…
Зеленые глаза мужа за стеклами очков заморгали; он не знал, как сформулировать мысль. Кем был для меня Сэлинджер? За двенадцать лет, что прошли с нашего с ним знакомства, я каждый год перечитывала «Фрэнни и Зуи» и «Выше стропила, плотники»; «Над пропастью во ржи» — каждые два-три года. Книги в мягкой обложке уже разваливались, страницы пожелтели и рассыпались в руках; обложки я склеила скотчем. Я могла бы купить новые, но не покупала.
— Знаю, как ты дорожила вашим знакомством.
— Да. — И я позволила мужу себя обнять. — Это так.
— Ложись спать, — наконец сказал он. — Уже поздно.
В тот вечер наша двухлетняя дочь долго не хотела засыпать, такое случалось часто.
— Да, — кивнула я.
Однако через несколько минут уже стояла в гостиной и снимала с полки «Фрэнни и Зуи». У меня была старая книга в твердой обложке; она досталась мне от родителей, когда те переезжали в Калифорнию, как и «Над пропастью во ржи» и «Симор: введение» в мягких обложках. Такое же издание стояло передо мной весь год, пока я работала в агентстве.
Вот что интересно: говорят, Сэлинджера хорошо читать только в юности, потом из него вырастаешь. Мол, этот писатель затрагивает темы, актуальные лишь для подростков, и пишет о подростковых проблемах. Возможно, это и так. Я могу подтвердить: в агентство действительно писали читатели примерно от двенадцати до двадцати двух лет, таких было большинство. Но я познакомилась с Сэлинджером, будучи уже взрослой; точнее, в том возрасте, когда прощалась с детством, как Фрэнни, и начинала понимать, что все мои представления о жизни в этом мире не соответствуют действительности. Поэтому с каждым проходящим годом, с каждым последующим прочтением рассказы и герои Сэлинджера менялись и открывались мне с новой стороны.
В двадцать четыре года я прекрасно понимала Фрэнни: ее злость на мир, на мужчин, подобных Лэйну, которым этот мир принадлежал. Тогда я еще не обращала внимания на совершенство конструкции рассказов Сэлинджера, их восхитительную краткость и символизм, выверенный баланс социальной сатиры и психологического реализма, диалоги, воспроизведенные с поразительной точностью, как в жизни. В двадцать четыре я думала: вот бы научиться так писать. В тридцать семь я по-прежнему хотела научиться так писать, но уже понимала, почему этого хочу, и надеялась, что со временем «почему» превратится в «как».
Все эти годы я ощущала родство с Фрэнни — мне не давали покоя страдания окружающих, их неугомонные эго. Возможно, как Холден Колфилд, я вела себя «не по возрасту инфантильно». Возможно, я всегда буду человеком, не умеющим прятать свои эмоции от мира, как писал тот парнишка, человеком, который знает, что нельзя показывать чувства, но ничего не может с собой поделать. Возможно, я вышла замуж за человека, слишком похожего на Лэйна Кутелла. Пройдет еще три года, я заберу детей и уйду от мужа — уйду к своему бывшему бойфренду из колледжа, тому самому.
Но теперь я любила еще и Бесси Гласс, любила ее не меньше, чем Фрэнни; Бесси, потерявшую двоих из семерых детей, причем один наложил на себя руки; Бесси, что бродила по квартире, как привидение, и боялась — боялась до помутнения рассудка, — что те же демоны, что не давали покоя Симору, примутся и за Фрэнни. В «Фрэнни и Зуи» есть один момент, почти невыносимый; в этот момент я всегда откладывала книгу и устраивала себе передышку. Зуи отчитывает Бесси за то, что та не знала, что «Путь паломника» принадлежала Симору. Фрэнни говорит матери, что нашла эту книгу в библиотеке. «Как можно быть такой глупой, Бесси, — в ярости накидывается на нее Зуи. — «Она взяла ее в старой комнате Симора и Бадди; сколько себя помню, книга всегда лежала на его столе». А Бесси отвечает: «Я стараюсь не ходить в эту комнату, и ты об этом знаешь… я не смотрю на старые вещи Симора».
В этот момент я всегда плакала. Через несколько страниц Зуи спрашивает, хочет ли Фрэнни поговорить с Бадди. «Я хочу поговорить с Симором», — отвечает она.
В этот момент зашел муж и увидел, что я рыдаю — рыдаю громко, безутешно, пытаясь не намочить страницы книги, подаренной отцом матери, а теперь принадлежащей мне.
Рассказы Сэлинджера — анатомия утраты; каждое слово в этих рассказах кричит о потере, от первого до последнего. Даже «Выше стропила, плотники», один из самых смешных рассказов в английской литературе, пропитан отголосками смерти Симора, его самоубийства. Прошло семь лет; Бадди по-прежнему в трауре. Даже «Над пропастью во ржи» — не что иное, как портрет человека, переживающего горе: причиной ярости Холдена становится смерть его брата Элли. И Фрэнни не беременна: она скорбит, как и все семейство Глассов. Скорбящее семейство, которому не суждено оправиться от пережитого. Скорбящий мир, которому не суждено оправиться от утрат.
Муж потрясенно смотрел на меня с порога.
— Ты расстроилась из-за папы, да? — спросил он. — То, что произошло… навело тебя на мысль, что и твой папа скоро… с ним тоже это случится. — Мы знали, что папа уже не поправится. Ему будет хуже с каждым днем; вскоре он не сможет ходить и говорить, а потом все, конец. — Это из-за папы?
Я вытерла слезы рукой и утерла нос.
— Нет, — ответила я, — это из-за Сэлинджера.
Благодарности
Выражаю самую глубокую признательность Джордану Пэвлину, Тине Беннетт, Стефани Ковен, Кэти Цукерман, Кэролайн Блик, Светлане Катц, Николасу Латимеру, Бриттани Морронгьелло, Кэйти Бернс и Салли Уиллкокс. Спасибо всем сотрудникам Knopf, WME, Janklow & Nesbit.
Спасибо Эллисон Пауэлл и Кэролин Мерник, Джоанне Хершон, Стэйси Готтлиб и Эбби Расмински за первое прочтение романа и толковые замечания. Спасибо Лорен Сэндлер за все. Кейт Болик, Эвану Хьюзу, Адель Уолдман, Мэтью Томасу, Дилану Лэндису и самое большое спасибо — Чарльзу Боку.
Благодарю всех прекрасных редакторов и продюсеров, с которыми я работала над отдельными статьями и отрывками, объединенными в итоге в эту книгу: Джеффри Фрэнку, Джону Суонсбергу, Джеймсу Кроуфорду, Дэвиду Крэсноу. Спасибо Slate, BBC Radio 4, Studio 360.
Спасибо литературному гранту PEN за финансирование, благодаря которому я смогла дописать эту книгу; Ledig House, Офри Кнаани и Клэр Хьюз за место для работы. Спасибо Paragraph, где я написала большую часть этой книги; спасибо Джой, Лиле, Саре и Эми.
Благодарю Кеннета Славенски и Иэна Хэмилтона, чья безупречная исследовательская работа помогла заполнить пробелы в моих знаниях биографии Сэлинджера.
Спасибо Клэр Дедерер, Шерил Стрэйд и Карлин Бауэр за примеры хороших мемуаров и наставления.