— Эй, дружище, — наконец обратился он к Дону, — как там партия?
Через несколько минут они вышли — сначала Панкадж, потом Ли.
— Мне надо переодеться, — заявила она. — Весь день в этом платье хожу.
— А знаешь, кого представляет мое агентство? — крикнула я ей вслед.
— Томаса Пинчона, — ответила за нее Эл лисон.
Она пила вино из большого синего кубка — единственной посуды в квартире, отдаленно напоминавшей винный бокал. Приходя в гости, Эллисон всегда брала его себе.
— Почти угадала, — ответила я. — Сэлинджера.
Повисла тишина. Эллисон, Марк, Дон — все таращились на меня, разинув рты.
— Возьми, — наконец проговорил Марк и подтолкнул мне пиво.
— Джерома Дэвида Сэлинджера? Серьезно? — Дон наконец очнулся от оцепенения и потрясенно покачал головой.
Я кивнула:
— Он клиент моей начальницы.
Все в комнате заговорили разом.
— А ты с ним разговаривала? — спросил Марк. — Он звонил?
— Он пишет новый роман? — поинтересовалась Эллисон. Губы у нее посинели от вина, как у упыря. — Ходят слухи…
— А сколько лет твоей начальнице? — спросил Дон. — Сэлинджер же начал писать в сороковые.
— И какой он — милый? — подхватила Эллисон. — Многие на него злятся, но мне всегда казалось, что он очень приятный человек, просто хочет, чтобы его все оставили в покое.
— Да никакой он не писатель. Так, много шума из ничего, — с улыбкой произнес Дон.
Марк раздраженно прищурился:
— Ты это серьезно? — Он глотнул пива. — Человек хочет, чтобы его оставили в покое, но это не делает его пустышкой.
Марк, как и Дон, был невысоким, мускулистым и очень привлекательным. Он был похож на кинозвезду 1970-х: голубые глаза, точеные скулы, длинный нос, волнистые светлые волосы. На самом деле он был так красив, что даже мужчины это замечали. А вот его невеста Лиза обладала совершенно непримечательной внешностью — я бы даже сказала, редко встретишь людей столь невзрачных, — и была сдержанной и молчаливой ровно настолько, насколько Марк — открытым и словоохотливым. Дону она не нравилась в том числе поэтому, и он не сомневался, что Марк отменит свадьбу.
— Пару лет назад моя подруга Джесс недолго работала в «Литтл Браун». — Эллисон взглянула на Марка. — Это издатели Сэлинджера. — Марк кивнул. — Она была всего лишь ассистенткой и с Сэлинджером дел не имела, его книгами не занималась. Но ее стол стоял рядом с приемной, и вот однажды она задержалась на работе, а телефон на стойке зазвонил… и звонил очень долго. А было уже полдесятого вечера. Кто звонит в офис так поздно? Наконец она сняла трубку и услышала, как кто-то кричит — реально кричит, — на том конце. «С РУКОПИСЬЮ ВСЕ В ПОРЯДКЕ! — кричал человек. — Я ЕЕ СПАС!» Он говорил еще что-то про пожар и нес всякую малопонятную белиберду, но главное, не говорил, а орал. Джесс решила, что звонил какой-то сумасшедший. — Мы кивали. — И вот на следующий день приходит она на работу, и оказывается…
— Звонил Сэлинджер, — угадал Дон.
— Звонил Сэлинджер, — подтвердила Эллисон, недовольная тем, что сенсационный момент ее истории предугадали. — В его доме был пожар. Дом сгорел. Или полдома… не помню. Но суть в том, что дом горел в тот самый момент, когда он звонил в издательство, то есть представьте: твой дом горит, а ты звонишь издателям и сообщаешь, что рукопись новой книги не пострадала. Не семью бежишь спасать, не звонить пожарным — нет!
— Откуда ты знаешь, что он сперва не спас семью и не позвонил пожарным? — спросил Дон.
— Мне Джесс сказала, — ответила Эллисон.
— А что такого странного в том, чтобы позвонить издателям и сообщить, что рукопись не сгорела? — не унимался Дон.
— Это еще не самое странное, Дон, — простонала Эллисон. — Он позвонил полдесятого, когда в офисе не было никого. То есть он, видимо, решил, что в «Литтл Браун» должны знать, что в маленьком городке в Нью-Гемпшире случился пожар…
— А знаешь что? — И без того сиплый голос Дона от выпитого охрип еще сильнее. — Я думаю, это все чушь собачья. Не пишет Сэлинджер никакой новый роман. Зачем это ему? Он же миллионер десятикратный, разве нет? Твоя подруга все выдумала.
— О господи, Дон! — воскликнула Эллисон; ее темные глаза были совсем пьяными, щеки раскраснелись. — Зачем ей это выдумывать? И как можно такое выдумать? В доме Сэлинджера был пожар, все об этом знают. Даже мама моя об этом рассказывала. В газетах писали. Я сама об этом читала. И моя подруга.
— Вот именно, — с улыбкой произнес Дон.
— Я тоже что-то такое читал. — Марк откинул со лба непослушную прядь волос. — Кажется… Сейчас вспомню… Наверно, в «Таймс»? Он говорил, что пишет книги, но не хочет публиковаться. И пишет для себя. А публиковаться ему уже ни к чему.
Снова повисла тишина. Лицо Дона посерьезнело. Он взглянул на меня и улыбнулся. Я знала, что это совпадает с его собственными взглядами на писательство.
— Писатель — тот, кто пишет, — сказал он, глядя на меня. — Кто встает по утрам и пишет, тот писатель. Не издатель делает тебя писателем. Издательский бизнес — всего лишь бизнес.
— Эй! — раздался голос в прихожей.
Мы обернулись и увидели Ли; она стояла там одна в своем старом халате, атласном, потрепанном, коричнево-голубом. Она по-прежнему была накрашена, но двигалась, точно в замедленной съемке.
— Что тут происходит? — спросила она; язык у нее заплетался.
Она пьяна, подумала я с неожиданной ясностью. Я видела Ли такой много раз, но мне никогда не приходило в голову, что ее состояние может объясняться такой простой причиной. Я думала, она просто устала. Вот я, например, очень устала. И проголодалась. Хотя я выпила всего полкружки пива, а то и меньше, у меня вдруг закружилась голова. Неудержимо захотелось прилечь.
— Я сейчас, — сказала я и осторожно поднялась.
Прошла по коридору мимо комнаты с брошенными скомканными платьями и открыла дверь в ванную, где обнаружила Панкаджа, сидевшего на унитазе.
— Ох, прости! Прости, — воскликнула я.
Панкадж как-то странно на меня посмотрел, безжизненно, и тут я увидела его руку, перехваченную резиновым жгутом, какой используют в больницах, а из сгиба локтя торчала иголка. Его лицо выражало одновременно боль и ее отсутствие.
— О! — снова глупо воскликнула я.
Мы смотрели друг на друга, и пустая отстраненность на лице мужчины сменилась печалью, затем гневом, а потом я ушла, и не на кухню, где за столом сидели Дон, Ли и остальные, а в комнату Дона. Там я тяжело опустилась на его кровать, точнее, футон без каркаса, легла и уставилась в потолок.
Когда Дон зашел посмотреть, как я, я повернулась к нему лицом:
— Ладно, — проговорила я, — давай переедем.
На следующее утро ближе к полудню я тихонько постучалась в открытую дверь кабинета начальницы и протянула допечатанные письма. С утра она снова прошла мимо меня, не поздоровавшись, и даже ничего не сказала про письма, что я отдала ей накануне. Они лежали на ее столе аккуратной стопочкой и ждали ее подписи.
— Присядь, — велела она.
Я села. Она достала из ящика стола пачку сигарет и принялась медленно снимать целлофан.
— Знаешь, некоторые, — начальница бросила на меня многозначительный взгляд, словно я была в числе этих «некоторых», — устраиваются на эту работу, надеясь когда-нибудь встретиться с Джерри. Или даже, — она улыбнулась, — подружиться с ним. Они думают, он каждый день сюда звонит. — Начальница внимательно смотрела на меня поверх очков. — Но он не позвонит, не надейся. А если позвонит, Пэм переведет звонок на меня. Если же меня не окажется на месте и случайно звонок переведут на тебя, не разговаривай с ним. Он звонит не для того, чтобы с тобой поболтать. Ясно?
Я кивнула.
— Не хочу, чтобы ты воображала, будто каждый день станешь разговаривать с Джерри или, чего доброго, — она рассмеялась, — пойдешь с ним на обед или что-то в этом роде. Некоторые ассистентки даже придумывали поводы, чтобы ему позвонить, естественно, ничего не сказав об этом мне. Этого нельзя делать ни в коем случае. Наша работа — не беспокоить его. Мы заботимся о его делах, чтобы ему не приходилось делать это самостоятельно. Ясно?
— Да.
— Поэтому никогда не надо ему звонить. Если возникнет ситуация, которая, как тебе кажется, потребует его внимания — хотя я даже представить не могу, что это может быть, — ты должна сказать мне, а я уж решу, говорить ему или нет. Но напрямую ему не звони никогда. И не пиши. Если он сам позвонит, надо сказать: «Да, Джерри, я передам начальнице». Ясно?
Я кивнула, сдерживая улыбку. Мне бы в голову не пришло болтать с Джеромом Сэлинджером по телефону без повода, не говоря уж о том, чтобы самой ему звонить.
Начальница очень серьезно посмотрела на меня и рассмеялась своим странным низким смешком:
— И читать твои рассказы он не будет. И ему неинтересны твои восторги по поводу «Над пропастью во ржи».
— Я не пишу рассказы, — ответила я и почти не соврала. Я писала рассказы, но ни один не дописала.
— Вот и хорошо, — кивнула начальница. — Писатели — худшие ассистенты.
Я все сделала неправильно. Два дня печатала, напечатала целую гору писем. И везде неправильно отмерила поля, ошиблась в именах собственных — в общем, наделала кучу ошибок. Не было ни одного письма, которое не пришлось бы перепечатывать.
— Будь внимательнее, ладно? — сказала начальница, и я улыбнулась, сглатывая слезы.
Сделав упор на качество, а не на скорость, я начала заново и проверяла каждую строчку, а телефон в кабинете начальницы звонил беспрестанно. «С Новым годом! — повторяла она в десятый, в сотый раз. — Как прошли каникулы?» Эти односторонние беседы отвлекали меня больше, чем если бы за стеной разговаривали двое людей. Я мысленно отвечала на вопросы своей начальницы и угадывала, что могли ответить ей люди на том конце провода. Кое-что стало проясняться. Так, начальница часто упоминала некоего Дэниела, который, кажется, перенес болезнь, и довольно серьезную, но после лечения пошел на поправку. Может, Дэниел — ее муж? Или брат? Чуть реже всплывало имя Хелен; о ней говорили менее подробно. Я так и не поняла, кем она может приходиться начальнице. Как бы то ни было, ее слова начали просачиваться в мои письма. «Спасибо, что прислали подписанный сэндвич», — напечатала я. «Мы свяжемся с вами через две недели и обсудим детали обивки». Снова и снова мне приходилось рвать полузаконченное письмо и начинать заново. «Закрой дверь, пожалуйста», — мысленно умоляла я начальницу. «Хватит звонить!» — просила я телефон. Но тот упрямо зазвонил снова.