— Ты сказала, что хотела бы заняться творчеством, — глуховато сказал Бэд. Я бросила на него косой взгляд. Это было странно: помнить то, что говорит твоя пленница. Тем более, что после этого разговора и случился тот убойный в прямом смысле слова вечер, когда мужчина-оборотень в одиночку загрыз другого не-человека.
Я поежилась от воспоминаний и выронила коробочку с пастелью. Карандаши резво разбежались по всему полу, некоторые раскрошились на несколько частей.
— Тебе скучно здесь, — кажется, слова давались мужчине с трудом. Думаю, он просто не привык объяснять свои действия, а только лишь раздавал приказы, которые тут же выполнялись. — Здесь будет чем занять время и…мозг.
Я буквально развела руками. Что это? Попытка подкупа? Маневр, чтобы отвлечь мое внимание? Какая-то странная многоходовка?
Бэд не входил в комнату. Он задержался при входе и смотрел только на меня, жадно принимая то, что я транслировала: удивление, радость, недоверие, опаску и отторжение. Глаза его потемнели, когда он снова прошелся взглядом по всему моему телу – от щиколоток до ушей, открытых благодаря конскому хвосту, который я собрала буквально за несколько секунд перед выходом из своей комнаты.
— Это не подкуп, — раздельно и внятно сказал он с нажимом. — Это – подарок.
Я сделала несколько шагов прочь из комнаты. Даже все блага мира не нужны мне в плену, в который заточил меня этот террорист. Он хочет подружиться? Черта с два…
Он не отступил, когда я приблизилась. Даже не сделал шагу назад. Также и продолжил возвышаться серой теневой громадой. Еще бы немного – и я просто-напросто врезалась в его могучую грудь и снова задохнулась от того истинного запаха настоящего мужчины, которым этот человек владел и брал в плен.
— Не нравится? — поднял он бровь вверх.
— Нет. – буркнула, а сама глаз не стала поднимать, так и смотрела на носы своих красных босоножек на высоком каблуке, которые остановились в опасной близости от простых на вид темных туфель.
— Так и будешь сидеть все время наверху одна, без гаджетов, интернета, карандаша и альбома?
Я сглотнула. Он даже не пошевелился.
— Тебя никто здесь не потревожит. Только если ты сама не захочешь чего-то иного. — В его голосе проскользнули кошачьи нотки, и я не удержалась, вскинула взгляд прямо на его лицо. — Например, подняться в мою комнату, понаблюдать, как я принимаю душ.
Я покраснела так сильно, что, честно говоря, на моих щеках можно было бы жарить яичницу. Этот момент был самым позорным в моей биографии – тот вечер, когда я поднялась за мужчиной и прошла в его комнату, чтобы поговорить. И вместо того, чтобы выдать свое присутствие, смотрела, и млела от вида его обнаженного тела, как чертова нимфоманка.
— У меня нет вдохновения, чтобы что-то писать, — пролепетала я, не в силах сделать шаг назад, в комнату, полную сокровищ, или же шагнуть вперед, чтобы попытаться сдвинуть эту гору мышц с места.
— Я могу тебе помочь, — выдохнул он и я буквально ощутила жар его дыхания на своей щеке.
Закатила глаза. О боже. Этот мужчина просто невероятно упрям!
— Будешь позировать? — хмыкнула я для проформы.
— Почему бы и нет.
Он, наконец, шагнул вперед и разорвал этот странный миг, когда мы оба зависли посередине пути. Стянул с себя пиджак, бросил его в сторону, на коробку с глиной и гипсом, которую предусмотрительные помощники Бэда приволокли сюда.
— Как тебе такой натурщик?
Я едва не застонала. Но сейчас мы были вроде как при таком нейтральном положении, когда его шаг вперед должен повлечь с моей стороны или поддержку, или отрицание непонятного перемирия между хищником и жертвой.
И я пошла на компромисс со своей совестью.
Присмотрелась внимательнее, ловя все свои чувства в пучок, собирая в щепотку, чтобы разобраться, понять и услышать то, что мне нашептывает этот короткий миг. Вгляделась в его резко очерченные брови, скулы, сжатые губы и поняла: да, мне хочется сделать набросок этого воина. Этого чертового террориста. Этого странного человека – оборотня. Когда мне еще удастся это сделать?
В руку тут же лег простой карандаш с мягким грифелем, который тут же лег на бумагу черным углем. Взмах рукой, два, и на листе начали проступать узнаваемые черты.
— Я думаю усложнить тебе задачу, — вдруг подал голос мой натурщик и я вздрогнула, настолько углубилась в себя. Подняла голову. Подслеповато – после концентрации на белом листе – прищурилась.
А он…
Стянул футболку – поло через голову, и остался стоять передо мной в одних брюках. Взялся за ремень, ухмыльнулся…
— Нет, нет! – выставила руку вперед я, едва не запнувшись на каблуках, когда вскочила со стула, на который незаметно для себя примостилась. — Не нужно обнаженки. И так…справлюсь…
— Дело твое, — снова хрипловато сказал Бэд, от чего у меня волоски на загривке встали дыбом. — Я готов…
24
Мы были друг от друга достаточно близко, чтобы я могла медленно, но верно терять голову от его присутствия. И довольно далеко, чтобы все происходящее выглядело прилично, несмотря на то, что мы оба находились в небольшой полутемной комнатке, в которую не проникали в достаточной мере солнечные лучи.
Я не так давно обучалась в школе искусств, но за это время успела приглядеться к натурщикам и не воспринимать обнаженную натуру как объект для воздыханий или притязаний, и уж тем более не могла даже представить себе, что когда-то начну пускать слюни в прямом смысле этого слова!
Бэд буквально заполнил собой эту комнату. Распылился на миллионы небольших частиц, чтобы проникнуть в каждую щель, каждый угол помещения, осесть на моих веках. Он смотрел на меня в упор все это время, пока я нервно водила карандашом по листу, а я…
Я пряталась от его пронизывающего, прожигающего, горячего взгляда за альбомом, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце, отзывающееся в висках и ушах.
— Тебе нравится… — неожиданно нарушил он тишину момента.
— Да, — торопливо брякнула я, и тут же облизнула сухие от волнения губы. Конечно мне нравилось то, что я вижу! Ни один спортсмен не мог иметь такой развитой мускулатуры. Ни грамма жира, только то, что можно развить человеческими и нечеловеческими способностями и при этом выглядеть настолько завораживающе органично, что отвести взгляд и не думать при этом о том, как ты могла бы проводить пальцем по этим кубикам пресса, широким плечам, дотронуться до темного соска было нереально.
Хотя…я делала это. Только на бумаге. Растушёвывала пальцем тень возле пупка, а сама представляла, как под моей рукой волнуется его плоть, вырисовывала изгиб полной губы, а сама вспоминала тяжесть и страстность этих самых губ, зная, на что они могут быть способны…
— Тебе нравится то, чем ты занимаешься? — насмешливо закончил свое предложение Бэд. И я снова покраснела. Опять. Боже, надеюсь, он не понял моих сокровенных и не очень приличных мыслей?!
— Всегда нравилось.
— Твой отец был не против школы искусств? — сразу же спросил он.
Пожала плечами. Градус моего напряжения немного сбился и оттого я сразу же ответила искренне:
— Конечно, он желал, чтобы я стала химиком, как он, или, на худой конец, бизнес-аналитиком, чтобы вести его компанию вместе с ним, но…У меня совсем нет никаких данных для этого. — Я тут же добавила карандашом глубокую складку на лбу Бэда, которая проявилась после моих слов. — После его смерти у руля компании встала мама…А теперь еще и мистер Локк, так что…Там и без меня хватает людей, которые во всем этом разбираются.
— А ты сама хотела бы попробовать?
Я рассмеялась в ответ.
— Что?? Нееет! Да, мы с ним много беседовали, он, играя пытался научить меня тому, как нужно вести бизнес, или как лучше сочетать несочетаемое. Но это все не мое. Мне кажется, я предам себя, если вдруг решу сесть в кресло генерального директора Пристли INC. И, скорее всего, подведу отца. Хоть он в это и не верил никогда…
— А твоя мать и мистер Локк…
— О, они легко поделили сферы влияния. Мама занимается сбытом и прочим, а мистер Локк пытается внедрить новые формулы, создать свежие разработки. Хотя… за три года ему этого сделать не удалось.
— Ваша компания терпит убытки, Джинджер.
— Я думаю, ты заблуждаешься на этот счет.
— Вы держитесь на плаву только благодаря прежним достижениям мистера Пристли.
— Надеюсь, что так и будет продолжаться. — Этот разговор взволновал меня. Я сама уже была не рада, что отчего-то решила открыться и поговорить на такую скользкую тему с человеком, о котором ничего не знала. Зачем ему это? Что он хочет узнать? Я закончила фразу довольно грубо, потому что не хотела обсуждать с ним дела этой компании. Вообще никогда не имела привычки говорить о делах, в которых ничего не смыслю, тем более с ним.
Бэд вдруг потянул шею сначала вправо, потом – влево, словно разминаясь, и в мгновение ока оказался рядом со мной. Он присел на корточки, чтобы оказаться на одном со мной уровне и заглянул в альбом.
— Похоже… — тихо сказал он, а я отпрянула. Его близость как обычно подействовала на меня обжигающе.
Бэд провел пальцем по контуру своего лица на рисунке, постучал по мощной груди, опустил руку ниже, к карандашным кубикам пресса.
Я зачарованно следила за тем, как он ведет себя, и ждала. Чего? Сама не знаю. Однако дыхание затаила.
— Очень красиво, — сказал он.
— Еще не готово, — я поспешила захлопнуть альбом, но он мне не дал этого сделать. Взял за руку, встал и потянул меня за собой, наверх. Провел пальцем по моим пальцам, по ребру ладони, испачканному в карандашных подтеках, не поднимая головы, чтобы не встречаться с моим взглядом.
И вдруг приложил губы к тыльной стороне ладони, как раз там, где начал истошно биться пульс. Я почувствовала, как он улыбнулся – губы на моей коже расплылись в улыбке.
— Ты волнуешься, — он не спросил, а подтвердил очевидное.
— Нет, я не боюсь тебя, — храбро сказала, но сама, конечно же, почувствовала, что колени вдруг стали мягкими, и они чуть подогнулись от его близости, его внимания, его настороженной и нежданной ласки.