Кона сжала кулаки и в сердцах ударила по двери дома. А потом еще и еще.
— И от меня тоже скоро совсем не будет толку! — выпалила, прежде чем ударить еще.
Сильно, зло, будто эти удары могли что-то изменить. А следом вздохнула, оперлась лбом о каменную стену и беззвучно заплакала. Плагос недолго наблюдал в нерешительности, а потом обнял чародейку за плечи и развернул к себе. Кона уткнулась ему в грудь и зарыдала в голос. Наследник Тиасов погладил ее по голове. Хотел успокоить, пообещать, что что-нибудь придумает, но он не стал. Пока от него не было никакой пользы, только слова. А от пустого сотрясения воздуха никому никогда легче не становилось.
— Не плачь, — осторожно заметил Плагос, когда всхлипывания стали тише. — Пойдем займемся книгой. Одит подкинул идею, и я сделал еще один кристалл, думаю, в этот раз должно сработать.
Вместо ответа Кона потерлась о его грудь носом, и у наследника Тиасов все внутри сжалось от нежности. Больше всего на свете хотел, чтобы у этой славной девчушки все наладилось, чтобы у нее не было повода ни для волнений, ни для страха, ни для злости. Обнял крепче и прикрыл глаза. Закопался лицом в ее шевелюре, наслаждаясь знакомым запахом мятного мыла с легкой сладковатой ноткой, обещая своей чародейке защиту и заботу хотя бы ненадолго. Вздохнул. Будь его воля, простоял бы так вечность. Как каменное изваяние.
— Хочу, чтобы ты поцеловал меня, — прошептала Кона еле слышно, но Плагос руку готов был дать на отсечение, что разобрал слова правильно. Она подняла на него взгляд и продолжила — Знаю, что больше не надо и пора бы прекратить, но отчего-то без тебя так одиноко… Не иначе как действие кристалла. А еще с тобой не так страшно. Кажется, скалы отступают ненадолго.
— Радость моя, — выдохнул Плагос, даже не пытаясь унять разбушевавшееся от охватившего счастья сердце. — Сладкая, нежная девочка…
Собрался было продолжить, но вспомнил о проклятье, и слова застряли в горле. Мгновенно пересохло во рту. Как много хотелось сказать ей! Но вместо этого он наклонился и осторожно коснулся губами ее губ. Надеялся, чародейка поймет все и так. Мечтал об этом, как зеленый, не умеющий внятно изъясняться мальчишка. Кона ответила на поцелуй горячо и ласково, обнимая и прижимаясь так доверчиво, что перехватывало дыхание. Разум окончательно покинул Плагоса. Лишь где-то на задворках сознания гигантским молотком застучала мысль о сдержанности: наследнику Тиасов неумение молчать могло обойтись слишком дорого.
До книги добрались ближе к рассвету, неодетые, уставшие, но сосредоточенные и серьезные. Захватывая ладони Коны в свои, чтобы легче передавалась сила, Плагос подумал вдруг, что если заклинание пойдет не так и они умрут, то дяде Кролосу будет немножко стыдно за вид подопечного. Одеваться меж тем не спешил: слишком хорошо было стоять вплотную к своей чародейке и касаться ее кожи без лишних преград и тканей. Без оговорок и недомолвок наслаждаться ее теплом и доверием.
Кона шумно вздохнула и запела заклинание, Плагос обнял ее крепче и потянулся разумом к висящей на шее слезе. Если понадобится, отдаст все что есть, и даже немного больше.
Чародейка мысленно свернулась в тугой комок, ожидая возвращения вчерашней боли, но сегодня сила действовала иначе. Обволакивая разум, заполняя каждую частичку тела, она будто проходила насквозь, не оставляя следа: без боли, но и без пользы.
— Что-то не так? — поинтересовался Плагос, когда Кона прекратила попытки и отпустила заклинание.
— Да, — нахмурилась чародейка и поежилась. Магия отнимала много сил, и без одежды становилось холодно. — Я будто ухватиться за нее не могу. Поток есть, рядом, но что-то не дает туда попасть.
Плагос покачал головой и осторожно поцеловал любовницу в плечо. Кона улыбнулась: страшно нравились его прикосновения, нежные, но в то же время очень собственнические. Радовали его попытки заботиться. Пусть получалось не всегда, но желание помочь читалось в каждом взгляде. Будто наследник Тиасов и впрямь серьезно относился к связи с ней, считал, что они вдвоем навсегда и ничего не помешает быть вместе.
— Может, это оттого, что у меня не все слезы? — Плагос выпустил ее из объятий, взял в руки один из висящих на шее кристаллов и потер его.
— Не знаю, — Кона снова поежилась. В голове опять забродили невеселые мысли о тщетности попыток, и стало совсем неуютно.
— Сейчас принесу одежду, — улыбнулся наследник Тиасов и подмигнул, — облачимся, пока снова не понадобилось наладить связь.
Кона усмехнулась и покачала головой. Налаживание связи, конечно, занятие приятное, но для восстановления книги, похоже, бесполезное. Проводила Плагоса взглядом до лестницы и в раздумьях осмотрела привычную комнату. Вздохнула. Знать бы, что они делают неправильно… Наверняка дело в какой-нибудь ерунде, малости. Достала из сумки остатки старой книги и с нежностью пробежала по ней пальцами. Кожа переплета казалась теплой, почти живой. Будто там, за тонкой перепонкой обложки, билось сердце настоящего дракона. Огромного, страшного, но спокойного и справедливого. Чародейка подняла глаза и ахнула: вокруг снова наступали шершавые и холодные горы.
Откуда-то шел снег. Кона не понимала откуда, потому что там, наверху, совсем не просматривалось небо. Только камни. Снежинки падали на ее волосы, голые плечи, грудь, руки и не таяли. Чародейка сама себе напомнила сделанную из воска куклу: неживую, глупую и холодную. Слева хрустнула порода, и Кона испуганно оглянулась на звук. По узкой тропинке серо-коричневой змеей к ней спускался дракон. Небольшой, с запряженную лошадьми телегу.
Горные драконы были куда меньше, чем привыкли рассказывать о них в легендах, но зато намного опаснее. Редким смельчакам удалось выбраться из их владений. Издали хозяева гор напоминали надвигающийся кусок скалы, но, приближаясь, теряли свои истинные очертания, преображаясь в то, что больше всего боялся увидеть встреченный путник. Превращались, заставляя незадачливого визитера трепетать от страха, погружая его в беспросветное безумие и тотчас выпивая почти до дна жизнь жертвы. Много лет умение поглощать чужой ужас позволяло драконам не только отпугивать незадачливых охотников за сокровищами гор, но и продлевать собственную жизнь. Убивая других, рептилии набирались сил. И если бы люди боялись их меньше и навещали чаще, драконы бы существовали вечно. Не будь Кона полукровкой, к ней бы тоже уже приближалась огромная птица с ледяными когтями и перьями цвета запекшейся крови.
Но чародейка была почти своей, и спускающийся к ней дракон остался драконом и когда подошел вплотную. Он казался старым. На правой передней лапе у него не было пальца, левое крыло давно порвали в одном из боев, через всю морду проходил много лет назад заживший шрам. Кона подумала вдруг, что этот ящер и летает с трудом. Когда дракон делал шаг, с него сыпались чешуйки и, касаясь земли, будто капли едкой кислоты, исчезали с шипением.
— Пойдем, Кона, — выдохнул он голосом матери, и чародейка тяжело сглотнула. Когда она видела родительницу в детстве, та выглядела помоложе.
— Не хочу…
Мать осклабилась, обнажая острые зубы, сверкнула золотыми глазами и легонько подтолкнула ее мордой. А потом прошептала, шершаво, пугающе, повелительно:
— Нам пора! Сокровища ждут…
Кона хотела возразить, но тело отказалось подчиниться. Оно послушно последовало за неспешно вышагивающей рептилией. Тропинка обжигала холодом, колола мелкими камешками, ветер страшно раздражал кожу, и чародейка тысячу раз пожалела о своей наготе. Пригодился бы даже самый плохонький плащик. Мать не замечала ее неприятностей. Она лишь обволакивала своей волей и заставляла идти в нужном направлении.
Остановились около входа в пещеру, слишком маленького, чтобы дракон мог попасть туда в своей крылатой ипостаси. Родительница пропустила Кону вперед, пошипела для порядка и обратилась. Чародейка вздохнула с облегчением: человеком мать не пугала, напротив, казалась родной и близкой. В пещере было темно, тепло, пахло сыростью и полынной горечью.
— Куда мы идем? — поинтересовалась Кона, все еще надеясь, что сейчас мать больше походит на себя прежнюю и непременно ответит.
— За главным нашим сокровищем, — невозмутимо пояснила родительница, обгоняя в широкой части прохода.
Чародейка хотела спросить еще что-то, но слова застыли в горле. Впереди показалось призрачное сияние, и сердце сжалось от страха. Куда ее привели? Зачем? Неужели так и придется бродить босиком по этим узким темным норам всю оставшуюся жизнь? Хотела повернуть обратно. Оглянулась и не различила за спиной ничего: только густую непроглядную тьму. Мать хмыкнула и зажгла невесть откуда взявшийся факел. Кона охнула и торопливо пошла в сторону призрачного света. Стены вокруг, будто духи темноты, наступали медленно и протягивали к чародейке свои цепкие каменные руки. Казалось, коснись они ее, и чародейка тоже навсегда станет частью скалы.
— Ну же, милая, не робей! — подбодрила мать, пропуская ее в наполненную призрачным светом пещеру. Кона зажмурилась и переступила порог.
Очутилась не в тупике, как ожидала, а скорее на перекрестке нескольких подземных туннелей. Наверное, много лет назад здесь вели оживленную торговлю, а сейчас лишь завывал невесть откуда взявшийся ветер. Пахло древесным дымом, неровные стены вокруг светились бледно-зеленым. Чародейка подняла голову и поежилась: свод был таким низким, что казалось, камни вот-вот рухнут на незадачливых визитеров.
Посреди этой маленькой площади стоял невысокий, по пояс, черный постамент с тремя разноцветными кристаллами. Они походили на обрубки изящных пальцев, смущал разве что цвет. Один кристалл был оранжевым, другой — изумрудным, а третий — фиолетовым. В бледном свете стен камни выглядели мутными, но Кона точно знала — это не так. Они прозрачны и чисты.
— Это слезы богов, — пояснила вошедшая следом мать, и чародейка нахмурилась. Что-то настораживало в происходящем, картина не складывалась.
— Но ведь одна слеза у Плагоса, а две других в сокровищнице Козьюаля…