Я обернулась к малышам.
– Спасибо! – искренне поблагодарила я их. Они заулыбались. Я тщательно осмотрелась по сторонам, прежде чем выйти из класса. В коридоре никого не было.
С этого дня нас с Ромкой стала объединять наша тайна. Тайна шкафа. Я чувствовала в нем родственную душу, я тянулась к нему, но он пресекал всякие попытки общения.
После уроков я снова увидела Стаса. Его стая спускалась по лестнице, мы с Дашкой шли впереди них. Они громко смеялись.
Я чувствовала, что они что-то делают у нас за спинами. Может быть, копируют нашу походку, может быть, делают всякие неприличные движения. Я не поворачивала головы. Просто слышала их издевательский смех.
Дома мне хотелось пообедать чем-нибудь легким. Я достала из холодильника пачку замороженных овощей – морковка, кукуруза и горох – и кинула на сковородку. Добавила немного воды.
Бабушка куда-то ушла, даже записки не оставила. Дедушки тоже не было – это странно. Его смена уже кончилась, он должен был прийти домой.
К вечеру никто так и не появился. Я позвонила бабушке. С ней все в порядке – она сидела у подруги. Я сказала ей, что дедушки еще нет. Она разнервничалась. Сказала, что сейчас придет.
Я ходила из стороны в сторону. Куда он мог деться? Дня рождения ни у кого не было. Где он мог шляться? Где опять его искать?
За окном послышался шум мотора. Кто-то припарковался у калитки. Я выбежала в сад, открыла калитку. Застыла от удивления, увидев следующую картину: возле моего дома стоял квадроцикл Стаса. И он стаскивал с сиденья моего деда, как всегда вдупель пьяного.
– Чего встала? Помоги. Принимай товар. Тяжелый он…
Я вышла из оцепенения и бросилась на помощь. Дед шел сам, только нужно было все время поддерживать его в вертикальном положении. Вместе мы кое-как внесли деда в дом. Положили на кухонный диван. Стас посмотрел на деда.
– Он на лавочке дрых. Замерзнуть мог.
– Спасибо, – тихо сказала я. Стас посмотрел на меня со злобой:
– Я не для тебя это делаю, а для него. Он все время относился ко мне как к родному.
Стас вышел, больше не произнеся ни слова.
Я позвонила бабушке и сказала, что дед дома. Не стала вдаваться в подробности, каким образом он здесь оказался. Поднялась к себе в комнату. Вылезла на крышу. Посмотрела вдаль – листья на яблоне все облетели, и сквозь голые ветви можно было разглядеть вдалеке дом Стаса.
Я разрыдалась. Господи, позволь мне возненавидеть этого человека. Ведь ненавидеть гораздо легче, чем… Чем испытывать то, что я чувствую.
Новая учебная неделя преподнесла мне очередной «сюрприз» от школы. Мне не пришлось даже входить внутрь. Уже издалека я увидела на двери кроваво-красную надпись. Кто-то написал краской:
МИЦКЕВИЧ – ШЛЮХА!
Буквы заваливались влево, а не вправо. Я знала, кто это написал. Тот, кто вчера позаботился о моем дедушке и не дал ему замерзнуть на лавочке. Первая мысль – убежать. Бежать так долго, насколько хватит сил. Но неведомая сила потащила меня внутрь. Я шла в раздевалку, а кто-то сзади бросил в меня огрызком от яблока. От унижения я вся горела. Горели даже кончики пальцев. Я смотрела на свои ботинки, шла, глазами отмеряя шаги, мне казалось, что все смотрят на меня. «Нужно просто перетерпеть, – уговаривала я себя. – Все это скоро кончится, а предметом насмешек и сплетен станет кто-то другой. Надо просто перетерпеть…»
И врезалась в директора.
– Мицкевич, – строго сказал он. – Зайди ко мне в кабинет. Сейчас же.
Я с тоской поплелась за ним. Вот только разборок с директором мне сейчас не хватало…
– Садись, – директор пододвинул мне стул, а сам сел по другую сторону стола.
Я села.
– Мицкевич, может быть, ты о чем-то хочешь рассказать мне? – ласково спросил он.
– Нет, – ответила я.
– Может быть, у тебя есть какие-то проблемы? Тебя кто-нибудь обижает?
– Нет, меня никто не обижает.
– Я видел эту… Эту надпись на двери. Ты видела ее?
– Надпись? – притворно удивилась я. – Нет, не видела.
Директор впал в замешательство.
– На двери… Кто-то написал какие-то гадкие слова в твой адрес. И я подумал, что ты хочешь об этом поговорить.
– Нет, мне не о чем разговаривать. Я не видела надписи. И не знаю, кто это мог написать. У меня со всеми ребятами хорошие отношения, – быстро ответила я на вопросы, которые директор еще не успел задать.
Он помучил меня еще немного, настоятельно рекомендовал заглянуть к психологу на третий этаж. «Вера Александровна тебя ждет». Ага. Знаем мы Веру Александровну. Ей там скучно в своей каморке, дай только повод кого-нибудь затащить в свое логово.
Я ушла, довольная, что удалось сохранить мою тайну. Что толку говорить директору о Стасе, если отец Стаса – его лучший друг? Дашка показывала мне фотографии, где директор и отец Стаса вместе ловят рыбу.
В классе на протяжении уроков кто-то кидался в меня бумажками сзади. Я старалась не обращать внимания. Дашка злилась и кричала на всех. Угрожала. Но так ничего и не добилась.
Волк приглядел себе овечку.
Отрежь ее от остальных. Отдели от стада. А потом – убей. Убей ее!!
В столовую я не пошла – это было выше моих сил. Я пряталась в кабинете. Не хотелось пересекаться со Стасом. И видеть десятки любопытных глаз, обращенных на меня. Дашка принесла мне пирожок с яблоком. Я съела его, не жуя и не чувствуя вкуса.
Выйдя из школы, я посмотрела на дверь. От букв не осталось ни следа. Видно, надпись оттерла уборщица.
Осталось всего пара дней до окончания первой четверти. Первого дня каникул я ждала, отсчитывая каждую секунду. В этот день, второго ноября, был мой день рождения. Мне исполнится пятнадцать лет. Но ждала я этого дня не поэтому. Мне просто хотелось отдохнуть от всего. И очень надеялась, что за эти пару дней больше ничего не произойдет. Я ошиблась.
В свой день рождения после торжественной линейки я пришла домой. Уже издалека почувствовала что-то неладное – надпись на калитке. Кроваво-красными буквами. Я кинулась к калитке и застыла на месте:
НАТЯНУТАЯ НА ЧЛЕН ДРАНАЯ КОШКА
Буквы с наклоном влево.
А вокруг валялись развернутые презервативы. Я с ужасом смотрела на все это. Стояла, не в силах пошевелиться, не зная, как реагировать. Они вторглись в мое личное пространство. Они разрушали мою крепость – единственное место, где я была в безопасности. Я открыла калитку – презервативы валялись и тут. Кто-то перекинул их через забор.
Я ринулась домой. Бешеное биение сердца отдавалось в висках. В голове крутились тысячи вопросов: а видели ли соседи? А заметила ли бабушка? Перед родными мне было очень стыдно. Пусть делают со мной, что хотят. Главное, чтобы не видели родные. Я сразу же ринулась в ванную и схватила тряпку. Нашла какой-то пакет и побежала обратно.
Бабушка что-то кричала мне, но я не слушала ее. Выбежала за калитку и стала яростно тереть надпись. С той стороны послышалось шебуршение.
– Томочка, у тебя все в порядке? Что ты делаешь? Слава богу, бабушка еще не знала.
– Ба, не выходи! – взвизгнула я и стала тереть надпись усерднее.
Но бабушка все равно вышла, у меня не получилось ее задержать. Она увидела все: надпись, презервативы, пакет и тряпку у меня в руках. Я стыдливо опустила голову, не зная, что сказать. Бабушка все поняла. Зашла обратно за калитку.
Слезы хлынули из моих глаз. Я бешено терла надпись, но краска прочно въелась в металл. Калитка открылась, появилась бабушка. Она протянула мне бутылку.
– Это растворитель, – сказала она.
Я молча взяла бутылку. Намочила тряпку. Дело стало продвигаться быстрее – буквы сначала смазывались, а затем стали исчезать.
Бабушка надела садовые перчатки и стала собирать в пакет презервативы. От этой картины мне стало совсем плохо. Щеки вспыхнули от стыда.
– Ба, я сама, ты иди, – сказала я. Бабушка молча собрала все в пакет.
Потом подошла ко мне, очень серьезно посмотрела и сказала:
– Тома, знаешь, что самое главное в семье?
– Нет, – тихо ответила я. Мне не хотелось ее слушать. Мне было не до ее умных мыслей и размышлений.
– Я, ты, дедушка, мама, дядя Костя – мы все как один организм, понимаешь? Никто никогда так тебя не поддержит и не поможет тебе, как твоя семья. Проблема одного – проблема всей семьи. И не нужно прятаться от этого. Таков семейный долг.
– Но это только моя проблема, – сквозь зубы процедила я, яростно стирая слово «драная».
– Ты ошибаешься, – бабушка забрала у меня тряпку, оторвала кусок и вернула мне. Стала помогать оттирать буквы. – Семья – это несколько тел и одна душа. Не пытайся отделиться, у тебя не получится. Не пытайся расколоть эту душу. Душа одна. И ты ничего с этим не поделаешь. Никогда не пытайся отгораживаться от своей семьи. Проблема одного – проблема всех.
– Я просто… – сглотнула я ком в горле. – Просто… – я стала заикаться от слез, – не хочу вас расстраивать.
– Ты расстраиваешь нас тем, что молчишь.
Слезы лились из глаз. Разговаривать было трудно – мешал ком в горле.
– И долго такое продолжается? – спросила бабушка. Я молчала.
– Знаешь, я никогда не прощу себе этого, – продолжала она. – Никто из нас не замечал. Ладно мама, она далеко, но я… Что-то происходит с моей внучкой у меня под носом, а я вижу только свои пироги… Скажи, что мне делать? Как поступить? Рассказать все маме? Пойти в полицию, в школу? Как поступила бы на моем месте идеальная бабушка?
Я усиленно терла надпись.
– Идеальная бабушка… – проговорила я и замолчала. Во рту пересохло. Слова просто не хотели вырываться на свободу. Я глубоко вздохнула и продолжила: – Идеальная бабушка сделала бы вид, что ничего не заметила.
Молчание тянулось довольно долго.
– Я сохраню твою тайну, – наконец ответила бабушка. – И не буду пытаться что-то из тебя вытянуть. Но я хочу, чтобы ты хорошенько подумала над тем, что я сказала. Тебе нужно решиться и все рассказать своей семье.
Мы оттерли надпись. Убрали все. Вошли в дом. Бабушка больше ни о чем не спрашивала, не задавала вопросов. За это я любила ее. Я знала, что она никому не расскажет. Ведь это бы ничего не дало… ничего не изменило. Я на мгновение представила, а что было бы… если бы бабушка все-таки рассказала им… Что было бы дальше? Вот она закончила свой рассказ. Остальные накидываются на меня, начинают мучить и расспрашивать. Дедушка хватает лом и начинает кричать, что проломит голову «этим малолетним ублюдкам, которые обижают его внучку». Мама с дядей Костей задают бесконечные вопросы, пытаясь выяснить, кто это сделал. Чтобы потом как следует все обдумать и разобраться в ситуации. Они будут долго ходить по школе, вести нудные беседы, задавать вопросы учителям и ученикам. А я буду медленно сгорать от стыда и унижения.