Золотом всю, серебром и слоновою костью украсил,
После окрашенный в пурпур ремень натянул на кровати.
О встрече с отцом Одиссея, Лаэртом, я мечтала с детства — ведь он участвовал в походе за золотым руном. Об этом походе мне, еще совсем ребенку, рассказывала нянька. А потом я не раз слышала, как о нем пели аэды.
Мир вокруг меня был таким обыденным, я ни разу не видела ни одного бога (не считая, конечно, моего родича Асклепия — но тогда он еще был человеком), даже ни одной нимфы или фавна. Огнедышащие драконы у нас на Пелопоннесе не водились. Я не знала никого, кто умел бы колдовать (хотя моя нянька говорила, что умеет, но я ей не очень верила). И летать никто из моих знакомых не умел. А в походе аргонавтов участвовали крылатые сыновья бога Борея: прямо в воздухе они сражались со зловонными гарпиями — полуптицами-полуженщинами, которые издевались над вещим стариком Финеем. Ясону и его спутникам довелось услышать голоса сирен, и они едва уцелели — Орфей вовремя заглушил смертоносное пение звуками своей лиры. Они победили огромного дракона, охранявшего руно... Все это можно было бы принять за выдумки, если бы об этом не пели аэды и не рассказывали взрослые.
Мне случилось еще в детстве повидать нескольких аргонавтов — среди них были старшие братья Елены близнецы-Диоскуры, сын Эака Пелей[10], который как-то гостил у моего отца, царь Пилоса Нестор, часто навещавший Спарту... Но никто из них не обращал на меня ни малейшего внимания, а мне так хотелось расспросить их о сиренах и гарпиях и узнать, правду ли говорила нянька. Пелей, к которому я пристала с вопросами, однажды начал рассказывать мне о стимфалийских птицах, покрытых вместо перьев острыми медными стрелами — одной такой стрелой был ранен его товарищ Оилей, — но тут к Пелею пришел посыльный от Менелая, и я так и не узнала, что же произошло дальше... Мой родич Асклепий тоже был аргонавтом и, конечно, удовлетворил бы мое любопытство, но он вознесся на небо, когда я была еще маленькой.
Встреча с Лаэртом меня слегка разочаровала: это был щуплый старичок, совсем непохожий на храбреца, доплывшего до самых краев Ойкумены. Впрочем, мои первые дни на Итаке были заполнены таким количеством новых впечатлений и чувств, что я почти забыла о том, что под одним кровом со мной живет герой похода, о котором слагают песни аэды. Да и повода расспросить его о путешествии у меня не было.
Лаэрт был со мной заботлив, все волновался, здорова ли я, не скучаю ли по дому, не обижают ли меня его рабыни... За столом он говорил о хозяйстве, о закладке нового виноградника, о каких-то необыкновенных яблонях... Однажды за ужином я осмелела и спросила, что ему больше всего запомнилось в походе на «Арго». Антиклея фыркнула:
— Девки с острова Лемнос ему запомнились. Они своих мужиков перебили, а потом, как припекло, стали на чужих зариться.
— Ну что ты говоришь, жена... Хоть бы сына с невесткой постыдилась.
— А что, неправда? Что ж вы там два года сидели — на Лемносе? И нашли на кого польститься, на бесстыдниц вонючих! — Антиклея повернулась ко мне. — Лемносские женщины не принесли жертву Афродите, и та на них зловоние наслала. Их собственные мужья от них отвернулись, стали плавать на материк и изменять им с фракиянками. Так эти мухи собачьи всех мужчин перебили, даже стариков отцов... Одна только Гипсипила хоть каплю совести имела — спасла отца. Да и то, как спасла — в лодку без весел его посадила и отправила с глаз подальше... А потом припекло им, без мужиков-то, а тут наши красавцы и подоспели. И вони не побоялись...
— Да не воняли они вовсе. Женщины как женщины, не хуже других...
— Видать, даже лучше, раз вы ради них и о руне забыли, и о женах... Они своих мужиков жизни лишили за измену, а мы, ахеянки, вас за них и попрекнуть не смеем. Как же — аргонавты, герои! Я тут все глаза выплакала, ждала его, а он на Лемносе баловался...
— Да что ты врешь, жена, мы ж тогда еще и помолвлены не были!
— Да хоть и не были, а я-то уж знала, что ты мне сужден. Не подгони вас Геракл, вы бы там так и остались, а я бы тут в девушках куковала. Вам, мужикам, все бы по свету скитаться — понятное дело, оно приятнее, чем хозяйство вести да жен радовать. Уж погулял ты по миру в свое удовольствие...
— Тебе бы такое удовольствие! — Лаэрт застучал кулаком по столу. — Днем тебя по волнам болтает, весь желудок выворачивает, и дождиком посыпает, а то и снегом — ни укрыться, ни обогреться, ни горячего пожрать. А на ночь только причалим, тут местные жители приспели. Хорошо, если с добром, а чаще с оружием. Полоснули б тебя мечом по шее, как меня на земле бебриков, говорила б ты об удовольствии. А если цел останешься, потом полночи в дозоре стоишь, трясешься. А утром пожрал, если есть что жрать, корабль на глубину столкнул, промок насквозь, и на весла — до кровавых мозолей, потому как попутного ветра у богов не допросишься...
— Да ваш «Арго» Гера с Фетидой чуть не в подолах несли, — Антиклея презрительно фыркнула. — Мимо Сциллы с Харибдой и мимо Бродячих скал Нереиды его с рук на руки передавали — вы небось и весел замочить не успели. Об этом кто только не поет.
— Вот бы те, кто поет, с нами поплавали, я бы послушал, что они запоют! — разъярился Лаэрт. — Гера, говоришь, с Фетидой... Не видел я их. А Посейдон тебя то на скалы кидает, то на рифы... Вечером с рук повязки вместе с кожей и кровью отдирали... Сколько раз корабль чудом цел оставался... Да тебе-то что! Погибни я, ты бы только рада была — любилась бы со своим Сизифом, сука.
Одиссей сидел молча, ковыряя ножом запеченный козий желудок. Он никогда не вмешивался в споры родителей.
— А сирен ты слышал, отец? — Я попыталась перевести разговор в безопасное русло. — Они правда поют так, что люди забывают все на свете и кидаются в воду?
— Может, и правда. Только нам тогда не до песен было. Ты в шторм когда-нибудь попадала, дочка?
— Да, когда мы с родителями на Крит плавали, к Идоменею.
— Hy так ты меня поймешь. Волны грохочут, ветер воет, кормчий орет. Мы на веслах руки в кровь сдираем, еще чуть — и на скалы корабль выбросит, а тогда всем конец... Вроде пел там кто-то, красиво пел... Говорят, сирены это были — тела у них вроде как птичьи, а головы женские. Да только я толком не разглядел — не до них было.
— И тебе не захотелось к ним прыгнуть?
Лаэрт засмеялся.
— Хотел бы я видеть человека, который в такие волны сам прыгнет. Да тебя раньше о камни разобьет, не доплывешь ты до сирен.
— А как же Бут, сын Телеонта, — он ведь прыгнул?
— Да кто ж его знает, прыгнул он или волной его смыло. Но твоя правда, мы его в тот день недосчитались. Я потом слышал, что его Афродита спасла и поселила в своем святилище на мысе Лилибей. Значит, повезло ему. А нас какое божество спасло тогда — и сам не ведаю, мы уж и с жизнью проститься успели.
Я знала, что «Арго» неуязвим — ведь строить его помогала Афина. О каких же опасностях толкует Лаэрт? Впрочем, что бы он ни говорил, корабль благополучно вернулся из Колхиды, и, значит, боги хранили его... Я слушала Лаэрта и вспоминала все, что пели аэды о походе аргонавтов. Мне казалось, что это было счастливое плавание, полное победоносных битв и волшебных приключений. Странно...
Тогда мне впервые пришла в голову мысль: как было бы интересно, если бы Лаэрт на глиняных табличках написал о походе в Колхиду. Ведь когда-нибудь он умрет, и остальные аргонавты тоже, и никто никогда не узнает, как все было на самом деле.
А может ли быть, что правы и Лаэрт, и аэды? Кто сказал, что правда должна быть одна?
Вдруг отовсюду навстречу «Арго» Нереиды примчались.
И сама богиня Фетида тронула сзади
Руль за крыло, чтоб корабль провести сквозь Бродячие скалы.
И как дельфины порой при спокойной погоде из моря
Скачут толпой вокруг корабля, плывущего быстро,
То вперед устремляясь, то сзади иль сбоку играя,
А морякам на них глядеть великая радость,
Так Нереиды, вперед устремляясь, чредою кружились
Возле «Арго» корабля. Фетида его направляла.
А когда подошел им час приблизиться к Планктам, -
Тотчас, ноги до белых колен обнажив, Нереиды
Поверху этих скал и над волною высокой
Начали взапуски бегать, то тут, то там появляясь,
И в корабль поток ударял. волна, подымаясь с шумом вокруг и
С шумом над ним, плескалась о скалы.
Девы же, то утесам подобно в воздух вздымаясь,
То спускаясь вниз и в морских скрываясь пещерах,
Где над их головой разбегались высокие волны, -
Были похожи на дев земных Нереиды морские,
Дев, которые на прибрежном песке возле моря,
Платье свое подвернув и за пояс засунув до бедер,
В мяч играют, одна от другой его принимая;
Мяч у них иногда высоко взвивается в воздух,
Но никогда и ни у какой не падает наземь.
Так Нереиды, одна от другой «Арго» принимая,
От волны к волне вперед посылали, поодаль
От ужасающих скал, где вода, изливаясь, кипела.
Я вспомнила, как наша семья гостила у родичей отца — они жили в устье Эврота, почти на берегу моря. Однажды мы с Ифтимой гуляли с нянькой — нам было шесть и семь лет. Солнце садилось за гору, и небо на западе рдело, как угли в угасающем очаге, в котором весь день поддерживали сильный огонь, а вокруг этого очага все было обложено черными тучами. Где-то полыхнула молния, и упали первые капли дождя. Нянька заторопилась домой, и тут мы увидели, как со стороны моря движется огромный змей. Его голова уходила в небо, в самые тучи, и на ней играли черно-красные отблески заката, а хвост его волочился по воде. Змей извивался, колыхался и двигался прямо на нас. Нянька завизжала и упала на землю, Ифтима — следом за ней. А я стояла и не могла оторвать взора от этого зрелища. Это было так красиво и величественно, как будто я увидела самого Зевса.